Географ глобус пропил

 – Загнёмся же с холода…

Бутылки у всех на виду лежат в распотрошённом продуктовом мешке.

– Нету водки, – в тишине отвечаю я.

– Начальник, будь человеком…

– Нету водки, – повторяю я. – И вас чтобы через пять минут здесь не было.

Санёк смотрит на меня побелевшими глазами. С такими глазами вцепляются в горло. Но мне не страшно. Я хочу драки.

Однако Санёк ломает себя.

– Дай хоть у костра посидеть до рассвета, – просит он.

– Ну дай хоть спичек сухих… – придушенно говорит Санёк.

Я молчу, глядя на часы. Я не хочу мстить этим мужикам.

Я не хочу причинять им зло. Но я не хочу делать для них ни капли добра.

Толян, обхватив голову руками, начинает тихо и тонко материться, доводя себя до отчаянья, чтобы набраться сил. Я жду. Толян замолкает.

– Время, – говорю я.

Санёк ещё немного сидит, потом медленно поднимается и за плечо поднимает Толяна. Оба они, сгорбившись, уходят через снег, чавкая сапогами. Уже на опушке Толян оборачивается.

– Ну, щенки, ждите гостей!.. – орёт он. – Не жить вам, падлы!.

.

Ему никто не отвечает. Мужики скрываются в лесу.

Отцы к костру не подходят.

– Рожки уже в кашу раскисли, – говорю я.

Ужинаем без разговоров, быстро. Я так и не встаю с бревна, будто приколочен к нему. Меня избегают. Только кто-то – я не заметил, кто – ставит передо мной, как перед собакой, мою миску.

– Надо караулить ночью, – глухо говорит Борман. – Вдруг вернутся…

– Не майтесь дурью! – зло отвечаю я. – Идите спать!

Отцы угрюмо уходят в палатку, а я остаюсь. Я слышу, как в палатке что-то тихо и жалобно говорит Люська, как ноет Тютин.

– Ложитесь, не каните! – бурчит Градусов. – Он уснёт, мы с Чебой вылезем дежурить!..

А я сижу и вспоминаю прошедший день: снегопад над затопленной просекой, Поныш в белых берегах, широкую дорогу Ледяной, храм на взгорье, заброшенный мост, три встречи с гранитными мужиками – на их берегу, на реке и на нашем. Но всё, о чём я вспоминаю, так или иначе восходит к Маше. Шаг за шагом она уходила от меня сегодня. Я был досаден ей утром, когда она болела.

Я показался ей лживым, когда рассказывал отцам про фрески, а сам жёг в церкви костёр. Я был унижен, когда мне в лицо бросали воду. Наконец, я был страшен, когда готов был затеять целое побоище ради бутылки водки.

Я достаю эту бутылку и пью. Зря, что ли, я её отстоял?..

…Но ведь Маша уже приросла ко мне. Её нельзя оторвать от меня без крови. И я уже совсем не верю в то, что когда-то казалось мне решённым делом, – будто Маша всё равно будет моей.