Географ глобус пропил

Служкин жадно пожирал глазами вагон – не осталось ли чего?

– Уходим! – крикнул он, как партизан, подорвавший мост.

Они горохом высыпались из тамбура в сугроб. Двери зашипели и съехались. Электричка голодно икнула, дёрнулась и покатилась. Рельсы задрожали, а вдоль вращающихся колес поднялась искристая пыль, слоями снимающаяся со снега.

Ускоряясь, мелькая окнами, электричка с воем и грохотом проструилась мимо. И, улетев, она, как застёжка-молния, вдруг распахнула перед глазами огромную мягкую полость окоёма. Вниз от путей текли покатые холмы, заросшие сизым лесом.

Далеко-далеко они превращались в серые волны, плавно смыкающиеся с неровно провисшей плоскостью седовато-голубого облачного поля над головой.

Отцы стояли на пустом перроне среди разбросанных вещей. Эти вещи среди снега чем-то напоминали последнюю стоянку полярного капитана Русанова. Служкин закурил и выпустил белый плюмаж дыма.

– Вот и приехали, – сказал он. – С добрым утром, товарищи.

Неторопливо собравшись, они пошагали от станции в гору по улице посёлка, по глубоким отпечаткам тракторных гусениц.

Здесь, оказывается, давно была глубокая и глухая зима. Дома по ноздри погрузились в снег, нахлобучили на глаза белые папахи и хмуро провожали отцов тёмными отблесками окон. Над трубами мельтешил горячий воздух – дыхание ещё не остывших за ночь печей. Каждая штакетина длинных заборов была заботливо одета в рукавичку. По обочине тянулись бесконечные поленницы, чем-то похожие на деревянные календари.

Словно бы из последних сил поднявшись на косогор, Валёжная кончилась кривой баней.

Дальше расстилалась чисто подметённая, сонно-обморочная равнина. Дорога улетала по ней, устремившись к какой-то своей неведомой цели. Отцы дошагали до излучины и встали.

– Напяливайте лыжи, отцы, – сказал Служкин. – Здесь мы с вами свернём и по целине дойдём до лога. На другой его стороне будет торная лыжня, которая и приведёт нас к Шихановской пещере.

– А вдруг не будет лыжни? – пал духом Тютин.

– Будет, – заверил Служкин.

– А вдруг пещеру не найдём?

– А вдруг там вагончика уже нет? Где ночевать-то?..

– Ну почему его нет? Куда он делся-то?

– Сам ты уехал, – с досадой сказал Бармин.

Отцы надевали лыжи, хлопали ими по дороге, отбивая снег, налипший на ещё не промёрзшие полозья. Хлопанье лыж особенно контрастно выделило тишину, стоящую над полем, над косогором, над Валёжной. Казалось, в этой тишине не стоит ничего говорить, не подумав, – такое большое таилось в ней значение.