Географ глобус пропил

Служкин подумал и сказал:

– Я стою на асфальте, ноги в лыжи обуты. То ли лыжи не едут, то ли я долбанутый.

– Виктор Сергеевич, – вдруг негромко позвал Овечкин. – А у меня лыжа сломалась, когда из вагона выкидывали…

Он отнял у лыжи загнутый носок и поковырял щепу на изломе.

Отцы молча смотрели на него, словно боясь произнести приговор.

– Я, пожалуй, вернусь на станцию… – мёртвым голосом сказал Овечкин. – В десять вечера обратная электричка идёт, уеду…

Служкин снял шапку и поскрёб затылок рукояткой лыжной палки.

– Встречать Новый год в электричке – это паршиво, – наконец заявил он. – Да и бросать тебя одного – по-волчьи. А возвращаться всем – обидно. Что делать-то?.. Пойдём так. Я надену твои лыжи.

– Я и сам могу… – вяло запротестовал Овечкин. – Зачем вы?..

– Не спорь, – твёрдо возразил Служкин. – Во-первых, я всё на свете умею, случалось уже. А во-вторых, я дорогу знаю, и мне она не покажется такой длинной, как вам.

Отцы подождали, пока Служкин и Овечкин переобуются.

– Давайте тогда я ваш рюкзак понесу, – предложил Овечкин.

– Это – пожалуйста, – охотно согласился Служкин.

Они перелезли снеговой бруствер на обочине дороги и выбрались на целину. Первым деловито торил лыжню Бармин. За ним путь утаптывал Чебыкин. Третьим шёл Деменев – Демон, который в своей длинной чёрной курточке и остроконечной чёрной шапочке и вправду напоминал мелкого демона для незначительных поручений. Четвёртым двигался Овечкин с самым большим, служкинским, рюкзаком. Затем осторожно, будто на цыпочках по первому льду, крался Тютин.

И замыкал шествие Служкин, заметно хромающий на правую лыжу.

Они пробороздили поле и вышли ко склону большого оврага, съехали по скорлупе наста на дно и остановились. Здесь по насквозь промёрзшему ручью бежала лыжня. Служкин потыкал в неё палкой и назидательно сказал Тютину:

– Вот она. А ты рыдал, как вдова.

Лыжня, словно бы кряхтя – такая она стала ухабистая, – полезла на другой склон оврага, а потом перешла в подъём на очередной косогор. На сломанной лыже Служкин тащился последним, время от времени зачерпывая рукавицей снег и засовывая его в рот.

С вершины косогора открывался вид на Валёжную, скатившуюся куда-то вниз, ближе к дальним сизым лесам. Впереди лежали протяжные увалы, по которым шла старая лесовозная просека. Небо нехотя повторяло рельеф увалов, но у горизонта бессильно свисало до самых еловых верхушек.

– Старт, отцы, – сказал Служкин, глядя на убегающую лыжню.

И отцы двинулись вперёд.