Герцогиня-дурнушка

Но ничто из прочитанного им на борту корабля – ни Макиавелли, ни искусство войны, ни философия древних греков – не помогало ему в этот самый критический момент его жизни. Ему хотелось рычать от долго сдерживаемого страха и ярости, но вместо этого он закрыл глаза, на время забыв о разговоре с Тео. Он попытался разобраться в путах стыда, вины, ярости… любви, связавших его с Дейзи. Именно в этом крылись причины всего происходившего. Да, именно поэтому он мог говорить о своем отце только с Дейзи. И поэтому мог выразить отвращение к себе самому только в разговоре с ней.

Более того, он мог почувствовать себя очистившимся и прощенным, заметив ямочку на ее щеке.

Они были тесно связаны друг с другом, и, возможно, с того самого лета, когда он чуть не ослеп, а она стала его глазами.

Джеймс представить себе не мог, как прожил без нее целых семь лет. Она была для него как солнечный свет. Как пища и вода.

Он подошел к ней. Каждая клеточка его существа стремилась к ней. Она принадлежала ему. Она была всем, что ему требовалось, всем, чего он всегда хотел, – пусть даже утратил на время понимание этой истины.

– Нет, Джеймс… – сказала она с предостережением в голосе.

Он обвил руками ее тонкую талию и поднял на ноги – очень осторожно, чтобы не сорвать с нее одеяло.

– Я хочу тебя, – произнес он, и впервые его изменившийся голос прозвучал так, как надо. Ему и следовало рычать на жену, которая отвергла его, которая считала, что никогда больше не станет делить с ним постель. Так что голос-рык был вполне подходящий.

Он не хотел, чтобы она и дальше говорила слова, удерживавшие ее в ледяной клетке так же надежно, как железные прутья. Поэтому он склонился к ее губам. Они были сочными и сладкими, такими он их запомнил – и помнил даже все последующие годы. И он никогда не забывал их первый поцелуй.

Джеймс едва не потерял голову, но вовремя опомнился. Он должен был постараться, чтобы ей с ним было спокойно. По существу, ему следовало вести себя настолько холодно, будто ему и вовсе чужды плотские радости, – ведь именно такого мужчину она хотела.

Гриффин сказал бы, что ничего глупее он в жизни не слышал. Но ведь Гриффин не был женщиной, испытавшей всего лишь два дня супружеской жизни почти семь лет назад… И Гриффин не был его обожаемой, прекрасно владеющей собой, непреклонной и несгибаемой Дейзи.

Она оттолкнула его, и он тут же отступил на шаг, не забывая улыбаться.

– Я кое-что должен сказать тебе… Сказать то, чего ты не понимаешь, – проговорил Джеймс.