Слабый огонёк лампады да пара свечей на столе – то был весь свет.
Ныне стол был много боле заставлен бумагами, книгами и письмами. На жёлтые листы капал желтоватый воск. Крошки красного сургуча оставляли полосы-царапинки на посланиях и указах.
Сам государь медленным шагом шёл к центру комнаты. Видно было, что отошёл от красного уголка опочивальни своей, где располагались святые образа Богородицы и Спасителя.
Иоанн медленно приподнял руку свою, и Фёдор склонился в поклоне и припал устами к перстням царским.
Рука государя была холодна, точно вернулся он с мороза лютого.
- С чем же пожаловал? – спросил Иоанн.
Государь и не скрывал лёгкого любопытства в отношении гостя в столь ранний час.
- Никак иначе, как с благодарностью за любовь, за мудрость и щедрость вашу, великий государь. – произнёс Фёдор.
- Отчего же благодарность твоя не ждёт? Ещё заря не занялась, а ты уж явился. – спросил Иоанн.
То было нелегко разглядеть во мраке, но государь нахмурился да прищурил взгляд свой, взглянув на Фёдора.
- Ежели благодетель ваша не знает счёту времени, то и благодарность моя будет являться посреди ночи. – ответил Басманов.
Повисло молчание.
- То отец тебя надоумил, явиться ко мне ни свет ни заря? – спросил царь, наконец.
Фёдор слабо усмехнулся.
- Что ж вы, государь великий, не считаете меня мужчиною? – спросил Басманов. – Батюшка мой, право, и не ведает, что явился я к вам.
Иоанн усмехнулся и отвёл лицо своё к окну, за которым всё никак не светлело небо.
Хлопья снега медленно падали вниз, кружась, точно силясь переменить путь свой. Но все пляски их в воздухе оканчивались, стоило коснуться им иных сугробов на земле, крыше, заборах али перилах лестницы.
Вновь повисло молчание. Иоанн не хотел помыслить ни о чём, заняв разум свой снегопадом за окном. Фёдор стоял неподвижно, выжидая, когда владыка обратится к нему.
Не знал Басманов, сколько времени прошло, да и ожидание то не было невыносимо изнуряющим. Мрак, окутавший комнату, слабый огонёк лампадки, большие стопки бумаг и книг, которые, кажется, больше никто не тронет – всё чудилось каким-то навеки замершим.
Неподвижная фигура государя, обратившая лицо своё к окну. Профиль его с длинным, но ровным носом, почти без перегородки, чуть склонилось, точно государь вот-вот вновь задремлет.
В комнате воцарилось спокойствие, холодное и не тихое. Лишь снег за окном оставался движим, да огонь свечей да лампад иногда вздрагивали.
