Басманов, сосредоточившись на голосе Штадена, отчаянно закивал, точно тем самым заверял сам себя, что так оно и есть.
Они просидели у берега долго, не ведя никакого счёту времени.
Не стоило волноваться, что кто-то спохватится – никому не было дела.
Солнце, видать, перевалило за полдень.
- Тео, - тихо молвил Генрих, видя, что юноша, видать, и вовсе задремал, сморённый ласковым солнцем.
- М? – отозвался Басманов, открывая глаза, а затем согласно кивнул.
Генрих облегчённо вздохнул, крепко обнял друга, трепля его по голове.
…
Генрих не переставал ужасаться переменам Фёдора. Внешний облик его едва ли походил на того Тео, с коим он простился тогда, зимой, в безлюдном монастыре.
Фёдор похудел, движения были вялыми. Некогда живой, проворный взор, порой с коварным прищуром, сделался холодным, отрешённым и разбитым.
На первой же стоянке на реке Штаден с усилием воли сдержал свой ужас от вида шрамов на теле юноши.
Но было и нечто, что гложило немца много боле, нежели увечья или седина его юного друга.
Одной из ночей они остановились у оврага. Когда Штаден уже почти заснул, Басманов поднялся с их бивака и метнулся к перелеску, что был неподалёку. Юноша не надел сапог, и по сему быстро ободрал босые ноги. Генрих окрикнул Фёдора пару раз, но юноша и ухом не повёл. Как только немец нагнал Басманова, парень точно отмер, да со страхом принялся оглядываться по сторонам.
Было дело, когда поздним вечером они переплавлялись через реку верхом, Басманов стал посреди реки. Генрих то заметил, уже выйдя из воды, и ожидая Фёдора на другой стороне.
"
"Сам же юноша стоял, омываемый тихим течением, и вздев голову вверх, будто бы что выискивал средь звёзд. Генрих воротился в реку, взял лошадь Басманова под уздцы и вывел на берег.
Они не обмолвились об этом. Не то, что бы у Штадена не было никаких вопрос – напротив, природное любопытство немца колко давала о себе знать. Генрих сразу понял, что нету никакого толку что-то испрашивать у Фёдора, ибо сам юноша, видать, был исполнен большего смущения и страху, нежели немец, и ответов не было.
Штаден страшился и той перемены, коия больно бросалась в глаза. Басманов был молчалив, и угрюм, а речь его сделалась медленнее и тише, и порой то и дело какое слово тянулось, да отдавало скрипучей хрипотцой.
Они ехали скоро, и ночевали зачастую под открытым небом, вдали от сёл и городов. Быть может, оттого-то Фёдор взаправду даже не понял, как они очутились за границей, токма по речи и понял, что уж нынче они не на Руси.
