Но мы не живем там — боимся, дед умрет, комнату заберут. Для тебя комнату берегу-то… Может, остепенишься, жить где будет…
— Подавись своей комнатой. Только на глазах у меня не мелькай…
Дед сидел у подоконника, ко всему равнодушный, бесцветный, серый какой-то, и только длинная волосатая родинка на щеке — «мышка» — выделяла его на фоне стены.
Вот туда мне и надо было сейчас вернуться, к зубастой Магилло, папашке своему скользенькому и впавшему в идиотизм деду.
Доел я свою пайку, встал и пошел не спеша по Петровскому бульвару до Трубной площади, а оттуда вверх, по кривому, горбатому, очень старому Печатникову переулку.
К себе домой. Когда-то я ходил по этому переулку в школу. Теперь вот возвращаюсь из школы. Я шел по светлой стороне улицы. Шел медленно, не оглядываясь, лениво покуривая сигарету. Если за мной идет «хвост», он должен хорошо разглядеть, как я пришел домой.
Вся моя семья была в сборе, все мои дорогие родственники были на месте. Дед с отрешенным лицом смотрел по телевизору передачу «Энергетический кризис в странах капитала».
Отец с Магилло играли в лото. Около них лежала кучка медяков. Отец, видимо, проигрывал, и лицо у него было сердитое и алчное. Когда я открыл дверь, Магилло потрясла мешок и, вынув оттуда очередной бочонок, сказала, щелкнув своим экскаваторным ковшом:
— Семь — «кочерга», девяносто — «дед», линия, у меня «квартира», я кончила!
Отец так окрысился, что даже мой приход не произвел на него впечатления. А ведь он теперь любит, когда я прихожу, потому что мой приход означает даровую выпивку, даровую хорошую закуску и возможность выцыганить червонец-другой наличными.
Но он всю жизнь был таким, таким и остался — горечь и злоба от потерянного пятака для него всегда заслоняли радость найденной сотни.
— Здорово, — буркнул он. — Снова с мусорами завязался? Приходили тут о тебе спрашивать. Рыжий такой нахальный мент.
— Ну а ты что ему?
— На всякий случай сказал, что ты дома был. В твоем рукоделии, когда дома сидишь, это всегда вернее.
— Ну и дурак. Неправильно сказал.
— В другой раз сам с нам разговаривай, — обиделся отец и сразу начал канючить: — Другим родителям на старости лет от детей радость, спокой и поддержка. А тут волнения одни и благодарность — хрясть по роже! А копейку помощи отцу немощному и деду умом убогому от заработков своих миллионских — это хрен в сумку! Мачеха сколько слез о тебе пролила — ты бы ей хоть платок подарил…
Он долго так причитал побирушечьим заунывным голосом, а дед слепо смотрел в телевизор.
