Чертов старик! Я по-прежнему для него продукт гребаного тщеславия и забавы! Осталось построить киностудию и снять меня в роли подросшего оборвыша-сироты Хон Гиль Дона на потеху себе и многочисленной свите.
- Понимаешь, кажется, твой брат и отец... Они думают... Думают, - девчонка хмурит лоб и утыкается взглядом в мой подбородок, - что мы вместе. Представляешь? И я не знаю почему.
- Тем лучше, Воробышек. Пусть так и будет.
- Да? - моргает она, и я устало замечаю:
- Да. Тебя это смущает?
Птичка отводит глаза и неопределенно пожимает плечом.
- Ну, в общем-то, не очень.
- У нас сложные отношения в семье. Я давно живу предоставлен сам себе, поэтому никто и не побеспокоил тебя в моем доме. В дом отца я несколько лет назад зарекся ступать ногой. Возможно, ты сочтешь это глупостью, но понятным тебе книжным языком поясню, раз уж я сегодня для тебя почти средневековый герой, а ты почти дама сердца. Вернувшись сегодня сюда за тобой после двух лет отсутствия, я заявил на тебя права. Так что здесь для всех все понятно.
"
"- Ничего себе! - изумленно ахает Воробышек и смотрит на меня, не отрываясь, словно впервые видит. - Точно средневековье! - качает головой. Я вижу, как ей неудобно от моих слов, она отворачивается, вновь рассматривает манеж и говорит. - Значит, отношение к людям в твоей семье построено на принципиально-классовых соображениях? Ровня - не ровня, достоин внимания или нет?
- Что-то типа того.
- Понятно. А ну и пусть! - неожиданно выдает и вдруг вновь становится сама собой.
Прогоняет из глаз хмурь, складывает руки на ограде и утыкает в них подбородок. Спрашивает задумчиво, проводив взглядом всадника на гнедом жеребце, развернувшего коня под самым нашим носом. - Илья, а ты действительно умеешь вот так, как он? Умеешь держаться на лошади, как настоящий всадник?
- Умею, птичка.
- Покажешь! - тут же вырывается у нее и сразу же за блеснувшим за стеклами восторженным взглядом следует виновато-смущенное. - Конечно, не сейчас и не сегодня, я все понимаю... Но очень бы хотелось посмотреть.
Я не привык идти на поводу чужих желаний, это не в моих правилах. Но отказать таким ждущим и верящим в чудо глазам Воробышек, похоже, не в силах. Она моя брешь. Неожиданная брешь в броне, которую я ковал много лет. Почти все годы, что себя помнил.
- Не при них, - только и говорю, и она тут же легко соглашается:
- Хорошо. Тогда пошли отсюда, - с неохотой отступает от ограды и вдруг с тревогой смотрит на мою, расстегнутую на груди, куртку.
