Смотрю в невозмутимое лицо, растерянно поправляя волосы...
- Люков, ты...
- Да, Воробышек?
- Ты сегодня совсем не похож на себя.
- Правда? А ты напротив, птичка, очень похожа.
- Такая же глупая и докучливая?
- Такая же гордая и пугливая.
Вот и весь диалог. Я не знаю, что сказать и вновь отворачиваюсь, спасаясь от омута темных полуприкрытых глаз. Благодарно встречаю со стихшей мелодией робко зажигающиеся огни драконьих гирлянд и вспыхнувшие алым светлячки китайских фонариков. Вместе со всеми одариваю аплодисментами хозяина вечера.
Все хорошо. Все просто прекрасно. Держи лицо, Женька. Лучшего праздника, чем сегодняшний, и быть не может.
Невидимый музыкант обнаруживается сидящим на циновке под ветвями белой ели. Маленький, неприметный человечек в национальном костюме с флейтой в руке. Темноволосый, остроглазый и молчаливый. Сразу вычисливший в толпе гостей Люкова и вонзивший в него жадный взгляд.
- Это и есть Донг? - словно ничего не произошло, и руки парня не гуляли по моей коже, сбивая дыхание и будоража кровь, спрашиваю я, и вместе с другими гостями с любопытством смотрю на немолодого китайца.
Длинная хлопковая рубаха, шитый позолоченной медной нитью, подпоясанный шелковым кушаком, черный халат-безрукавка, широкие, перетянутые на икрах шнуром, светлые штаны, красные мокасины. На голове - смешная шапчонка, с темным кантом и загнутыми кверху полями. Сумка-конверт на плече. На повара Большого Босса мужчина совсем не похож, скорее на персонаж неизвестной мне театральной постановки, и все встречают его появление дружными удивленными возгласами.
- Да, - на миг задерживается с ответом Люков, разделяя пристальный взгляд незнакомца. - Это он.
- Твой отец сказал, что вы были близки. Донг твой друг?
- Друг? - задумывается парень. - Ну, можно и так сказать, птичка. Хотя мне всегда хотелось думать, что немногим больше. А оказалось...
- Что?
- Ничего. Оказалось пальцы Босса способны опустить монету в любой карман и, если нужно, сторговавшись, купить даже дружбу.
- Не понимаю...
- Тебе и не надо, Воробышек.
В этой правде мало интересного.
- И все же, - настаиваю я, понимая, что касаюсь сейчас чего-то глубоко личного, затаенного, не имея на то права. Но смолчать не могу.
Люков тупит взгляд, затем излишне резко вскидывает голову, устало разводит плечи. Говорит неохотно и бесцветно, словно о вчерашней, канувшей в лету, ничем не приметной погоде.
- Он платил Донгу за то, чтобы живя в своре собак, от одной из них я мог получать хоть немного тепла.
