Дамир не встречал. В те дни он уезжал куда-то с Юнусовым, сказал, по делам отца, его не было почти полторы недели. Не успела задами проскочить во двор, как кто-то схватил её, скрутил руки.
В нос ударил запах свежей самогонки, вонючей, как раздавленный клоп. Владимир - собственным пьяным рылом.
– Прибежала, подстилка татарская! – сипел, плюясь и матерясь, вцепившись в плечи, кривоногий.
– Я папке скажу, – прорычала Эля в ответ.
– Нету его дома, крышу у Захаровны латает. Придёт, продолжим, я, покаместь, с тобой покувыркаюсь.
– Прям! – взвизгнула Эля.
– Вот тебе и прям, – засмеялся пьяный. – Сиськами своими трясёшь, ляжками. Думаешь, не вижу, как глазки мне строишь? – Эля чуть не захлебнулась от возмущения. Кому она глазки строит? Володе, недомерку? Даже Митька красивей, чем это тощее, вечно пьяное, кривоногое недоразумение. – А титечки у тебя сладенькие, – продолжил он.
– Я Дамиру расскажи.
– Скажи, скажи, заодно расскажешь своему татарчонку, как полуголая передо мной ходишь, в шортиках, из-под которых трусы видать, по двору перед моими окнами бегаешь, кажешь всему порядку свои прелести.
Эльке надоело, она бы справилась с этим Володей, его соплёй перешибить можно пополам, надвое сломать, только не получилось. От удара о стену потемнело в глазах. Не смотри, что сарай деревянный, на ладан дышит. Удар крепкий получился, Эля сползла на землю, едва не заревев от боли и обиды.
Кривоногий пристроился сверху, Эля почувствовала, как грязные руки шарят у неё между ног, дёрнулась, но было поздно.
– Ах, ты, мразина кривая! – закричала девушка, со всей силы вцепилась в мужские торчащие волосы в испарине, а потом, извернувшись, ударила обидчику коленом между ног. Шибанула, что было силы.
Володька взвыл, стал кататься по двору. Эля схватила вилы, пригрозила проткнуть насквозь, если ещё хоть пальцем тронет. Спасла урода кривоногого жена, набросилась на Элю, обозвала по-всякому, оскорбляла. «Шалава» – самое безобидное из того, что услышала о себе девушка.
– Говорил я тебе, – пьяно промяукал папка к ночи.
– Теперь молись, чтоб татарин твой не узнал, живьём тебя закопает! Зря, что ли, шмотки покупает, на машине возит… Что мать твоя – шалава, добра не помнящая, что ты."
"Эля и молилась всем святым, которых знала, чтобы Дамир не узнал. Благо, Маша решила сор дальше не нести, только выгнала мужа жить в сараюшку, в загон рядом с гусями. А Эля тогда подумала: прав Дамир, и папка прав – нельзя без лифчика ходить. Выходит, сама виновата.
