Ребёнку необходим отдых, режим дня и здоровое питание. Стоит ли бросать подобный аргумент хорошей матери? Серафима на удивление спокойная малышка, рассуждающая, открытая миру, не испуганная, не видевшая зла от взрослых. Такими дети растут в полных, любящих семьях. Эля – безрассудная, до бесячего глупая и абсурдная, – воспитывает малышку в безусловной любви.
– Да, – согласилась она, прикусив губу.
Он почувствовал боль. Из женской губы сочилась кровь, а больно стало Дамиру. Сделал шаг вперёд, Эля подпрыгнула со стула, отступила на шаг, замерла, отвернулась.
Зажмурилась, как перепуганный ребёнок в процедурном кабинете при взятии крови.
Дамир привлёк к себе Элю, аккуратным движением, как пугливую пташку, спрятал в кольцо рук, чувствуя ладонями напряжённые мышцы плеч, спины, шеи. Погладил с осторожностью сапёра, чтобы не вырвалась, не убежала, не рванула в неизвестное. Хотелось защитить, спрятать, уберечь от всего мира и от неё самой – от глупых мыслей, наверняка роящихся в хорошенькой головке, от злых слов, застывших на пухлых, манящих губах с капелькой крови.
– Всё будет хорошо, – мужской шёпот был хриплым, словно чужим. Дамир удивился, услышав звуки, издаваемые его же голосовыми связками. – Всё будет… – слова терялись в аромате горечи, колкой боли, головокружении. В упругой мягкости груди, прижавшейся к нему, в резком женском выдохе, опалившем грудную клетку. – Всё будет.
Он наклонился, оставил лёгкий след поцелуя на щеке, едва сдержавшись от резких движений, прикоснулся губами к полупрозрачному уху и замер, с наслаждением ощущая, как расслабляется в его руках Эля.
Минутная передышка?
– Мы поговорим вечером, хорошо?
– О чём поговорим? – услышал невнятный писк.
– Обо всём. Расскажешь мне всё, что произошло в тот год? – на всякий случай прижал к себе покрепче, будто женская фигурка может раствориться в его руках, растаять, как эфир, без следа, не оставив после себя и горечи на губах.
Дамир не был уверен, готов ли услышать всё, любую неприглядную правду об Эле.
Не уверен, что сможет принять любую правду… Но и гадать, строить предположения, пытаться разобраться, что в голове и сердце синеглазой поморочки, однажды ворвавшейся в его жизнь, он больше не хотел."
"Эля замотала головой, давая понять – она будет молчать. Упрямая, невыносимая, абсурдная. Его.
– Хуже уже не станет, понимаешь? – постарался, чтобы голос звучал не пугающе, вкрадчиво.
– Ругаться будешь, – еле слышно пробубнила Эля, Дамир невольно улыбнулся.
