В СССР мало кто им владел, а говорил на нем почти весь Африканский континент. После войны колониальная система рушилась, начиналась эпоха Африки. Мама верила, что знание суахили обеспечит Юре интересную престижную работу, яркую, наполненную событиями и впечатлениями жизнь. Он станет уникальным специалистом, будет много путешествовать по самым невероятным, экзотическим странам.
В институте на семинар суахили, кроме Юры, записалось еще два студента, скоро они ходить перестали, а он продолжал, сначала ради мамы и из уважения к старику-африканисту, потом увлекся.
До середины XIX века, пока миссионеры не ввели латиницу, в суахили использовалась арабица. Юра прочитал эпическую поэму «Повесть о Тамбуке», написанную в XVIII веке арабицей, некоторые фрагменты выучил наизусть и очень этим гордился.
В 1954-м Институт востоковедения слили с МГИМО, на четвертом курсе Юра стал студентом факультета международной журналистики.
В январе 1955-го умер отец.
За несколько дней до смерти взгляд его прояснился.
Однажды вечером Юра кормил его с ложки жидкой овсяной кашей и вдруг услышал:
– Только не строй иллюзий…
Он поставил миску, придвинулся ближе.
– О чем ты, пап?
– Сам знаешь… Они обязательно пригласят тебя, ты им подходишь. Обаятельный, умный. Языки, спортивные успехи…
На самом деле его уже пригласили, и он согласился, но пока молчал об этом, даже маме не сказал.
– Конечно, там теперь все не так, как было при покойнике…
После марта пятьдесят третьего «покойником» отец называл Сталина.
Он сжал Юрину руку слабыми дрожащими пальцами и продолжал шептать сквозь тяжелую одышку:
– Но все равно собачья работа. Опричнина. Псы государевы… Государь, государство – один черт… Государство – самое холодное из всех чудовищ…
– Пап, ты кого цитируешь? – осторожно спросил Юра.
– Не важно… Главное, себе не ври… никогда…
Глава пятнадцатая
Каждый раз, когда выпадал свободный вечер, Влад спешил со службы домой, в свою тихую казенную квартиру, чтобы побыть одному, взвесить плюсы и минусы, выработать тактику и стратегию, но почему-то оказывался не дома, а у Шуры.
Ноги сами туда несли.
Он доезжал до метро Сокол, садился в трамвай, вылезал через пять остановок, бодро шагал по грязным немощеным улицам и вдруг резко останавливался, таращил глаза, крутил головой, осознавал, куда и зачем идет, но повернуть назад уже не мог.
К дому подходил незаметно, со стариками-хозяевами не сталкивался. Их будто вовсе не существовало.
