У моего племянника та же проблема, — владетель выждал короткую паузу и добавил: — Это лечится, горничная. Доверься мне, как своему владетелю, и забудешь об этой проблеме.
Наши взгляды встретились. Я вспомнила, что альбинос уже несколько раз лечил меня теплом, да и в порядок после приступа привел очень быстро. И эффективно. Неважно, что про него говорят, какая о нем идет слава. Все это неважно, слова — ложь.
Важны только поступки, а поступки альбиноса — это поступки владетеля.
— Я вам доверяю, — шепнула я и добавила уже громче, увереннее: — Как владетелю.
— Тогда идти спать, горничная.
Я развернулась и покинула его покои. Легла на диван, подумала об альбиносе. Он может меня вылечить… Он может мне помочь. Эта мысль подарила мне спокойствие, состояние, в котором я давно уже не пребывала. Замигал платежный браслет на руке, который я забыла снять.
А вот и первые пятьдесят п.е.
Я посмотрела на дверь спальни владетеля. Он помогает мне, да еще и платит за это. Вот это мужчина, чтобы его рептилоиды сожрали!
На этот раз в зону с владетелем полетели не только мы с Ветровым, но и артист Той Ильмонг.
Пока для нас готовили аэрокар, я подмечала, как прислуга реагирует на мужчин.
Ветров для всех был невидимкой. Молчаливый и спокойный, он мало чем отличался от обычного дарнского мужика. Все внимание на себя оттягивал Той Ильмонг. На ум так и шли эпитеты — «золотой», «пламенный», «сияющий». Даже когда апранец был спокоен, что-то необычное проскальзывало в его взгляде, движениях, заставляло на него смотреть.
А вот владетель пугал народ, вызывал напряжение и желание отойти подальше, опустить взгляд. На него если и смотрели, то завороженно, со страхом, как на опасного зверя. Он двигался бесшумно, голос его был мягок, а движения плавны. Я загляделась на альбиноса и проворонила момент, когда он повернулся и поймал мой взгляд.
«Что, горничная, взгляда от меня отвести не можешь?»
Я вздернула подбородок.
«Не обольщайся, обесцвеченный».
Мы заняли свои места в каре. Владетель с Ветровым начали разговаривать на центаврианском, я устроилась на сиденье в уголке.
Той Ильмонг, не найдя себе другого занятия, включил на планшете запись со своего же концерта.
И вот тогда-то я, наконец, поняла, отчего все так носятся с этим артистом."
"Звук шел немного искаженный, шипящий, но и так пение Ильмонга очаровывало, обволакивало, как сладкий дурман. Не имею понятия, как зовется такой певческий голос, но это очень красиво слышится, и с первого же прослушивания пленяет.
