Город пропащих

Таким правом пользуется здесь только один человек - личный секретарь Генриха Карловича Яков Захаров. Яков возбужден и зол, он видит Мирона, лицо его кривится (они не переваривают друг друга), и он говорит своим манерным голосом певца из цыганского хора:

- К вам рвется Купцов. Я не знаю, что делать. Вы примете его?

- Пьяный? - совершенно спокойно спрашивает Шиманко.

- Да уж, конечно, принял... - брезгливо цедит Яков.

- Пусть идет, только предупреди, чтоб не шумел здесь. Хорошенько предупреди.

Мирон пятится к двери:

- Нет, - говорит с улыбкой Генрих Карлович. - Останься. Этот разговор мы проведем вместе.

Яков уходит, и только тогда Шиманко садится в кресло, а Мирон Витебский пристраивается на мягкий стульчик в углу.

Когда Купцов появляется в кабинете, Генрих Карлович уже про себя решил его судьбу. Теперь главное избежать скандала, но при виде смертельно напуганного Купцова Шиманко понимает, что сломить его не составит труда.

- Да как же ты отличился так, Павел Сергеевич? - спрашивает он почти добродушно.

Глазки Купцова так и бегают, шарят по комнате, задерживаясь то на невозмутимо сидящем Мироне, то на почти по-отечески внимательном лице Генриха Карловича.

- По всем расчетам, прокола быть не должно было, - начинает он.

- Да ты садись. - Шиманко указывает на кресло перед собой. - По всем расчетам... - повторяет он, улыбаясь. - Где твое исконное воровское суеверие? Чутье потерял?

- Ребят подобрал... - шепчет Купцов, - профессионалов.

- Четыре трупа... - вскользь говорит Мирон. - А еще если пятого найдут.

- Нет, нет... - вскрикивает Павел Сергеевич. Он совершенно раздавлен.

- Ведь не твое это дело, Купец, - как учитель в школе к второгоднику, обращается к нему Шиманко. - Ладно. Сопли размазывать не будем. Завтра же собираешься и сматываешь отсюда удочки. Ясно? Поезжай, куда хочешь, но чтоб в столице духа твоего не было. Хочешь - на Канары, хочешь - в Мухосранск... Куда глаза глядят. Месяца на два, не меньше.

- Но ведь никто не знает... - попытался было возразить Купцов, но Шиманко резко перебил его:

- Баба его знает, а бабы - дело ненадежное. Я все сказал, Павел. Хочешь жить - уезжай. Не заставляй меня меры принимать.

В голосе Генриха Карловича слышится столько нешуточной угрозы, что лицо Купцова, и так бледное, становится совершенно меловым. Он поднимается и медленно, не прощаясь покидает кабинет.