Не стал напоминать, что Игнат Сизнев — отец моей Аньки, приставу жаловался, что дочь забывает писать. А про телеграммы я постоянно забываю.
— Я-то не наезжаю, все понимаю, сама не лучше, — вздохнула девчонка. — Но к нам Елена Георгиевна несколько раз заходила, переживает. Пропал, дескать ее жених, совсем пропал, не пишет. Успокаивала, как могла — в командировку отправили, а если Иван Александрович не пишет, значит работы много. Еще я ей ноты свои подарила, которые мне профессор Бородин подарил.
— Ноты? —переспросил я.
— Но они же тебе подарены?
— Жалко, конечно, да и дареное не дарят, — хмыкнула Анька. — Но куда они мне? Я на рояле играть не умею, а если хвастаться, что профессор подарил — не поверят.
— Почему не поверят? Там же написано?
— Ага, написано, — засмеялась барышня. — Знаешь, что Александр Порфирьевич написал? Написал — дорогой Леночке, с огромным уважением и почтением.
Вообще-то, великие люди частенько рассеянными. Но не до такой же степени[1]?
— Я сказала — мол, в одном вагоне ехали, Иван Александрович и попросил подписать ноты для невесты.
Ваня, ты представляешь, как Елена Георгиевна обрадовалась! Но там еще забавно — одна-то тетрадочка самого Бородина, а вторая — романс господина Мусоргского. Он его тоже от себя надписал.
Нет, рассеянные великие люди, точно.
— Теперь ты рассказывай, — предложил я.
— С чего начинать?
— С самого главного. С подружки своей… С рогатой и бородатой.
Аня вздохнула, отпила глоточек чая, поморщилась — чай-то уже остыл.
Чувствуется, что начнет издалека и с подходом.
— Ваня, не хочет тетя Галя козу держать. Они с батькой корову на днях купили, зачем им Манька? Козу кормить надо, а пользы никакой. Мол — старая, только на мясо.
— А нам-то коза зачем?
Анька вскочила, подбежала ко мне, обняла за плечи:
— Ваня, ну ты же Маньку не выгонишь?
Эх, беда с девчонкой…"
"Усадив Аньку рядом, погладил по голове, словно маленькую, проворчал:
— Ань, ты прекрасно знаешь, что не выгоню. Чего ерунду городишь? Но объясни — что мы-то с ней делать станем?
Так себе и представил, как я выгоняю козу, а та блеет и упирается.
Смех.
Уткнувшись мне в плечо, Анька сказала:
— Да я и сама не знаю, что нам с ней делать… Глупость сплошная. Только, понимаешь, Манька мне как родная. Когда мамка умерла, плохо мне было, все время реветь хотелось… А на людях-то реветь нельзя, я же теперь большая! Хозяйка в доме… Батька на работе день и ночь, а я с Манькой. Я к ней в хлев ходила.
