— Иваном меня звать, — назвался я. — Фамилия Чернавский, служу следователем.
— Слышала, — кивнула женщина. — Чернавский Иван, а по отчеству Александрович. Городок-то у нас небольшой, все люди на виду.
— Вам можно без отчества, и на ты, — сказал я. — Мы не на службе, да и вообще…
Хотел сказать, что по возрасту я ей даже не в дети гожусь, а во внуки, но не стал. Не стоит напоминать женщинам о возрасте. А на кладбище, так вообще нелепо представляться полным именем.
— На ты, так на ты, — согласилась женщина. — Посидишь немножко со мной? Вон, у соседей скамеечка есть.
У нас тоже была, но как Сидорушку хороняли, снесли, а новую пока не поставила. А может — не стоит и ставить?
Не знал, что и ответить, но послушно прошел к другой могилке и уселся рядышком со старушкой. Впрочем, почему старушка? Вернее будет — пожилая женщина.
— Иван, можно тебя попросить? — спросила вдова Сидора Вараксина и полезла в старенькую сумочку. — Я тебе «семишник»[1] дам, а ты свечку купи, да за упокой души мужа моего, да деток наших поставь.
Сама-то я каждый день ставлю, но хорошо, если бы еще кто-нибудь в церкву пришел, да помянул рабов Божиих Сидора, да Степушку с Ксюшенькой.
Накрывая своей рукой руку старушки, остановил ее:
— Не надо мне денег, не разорюсь. В церковь приду, куплю свечей и поставлю. Хотите — еще и записочки подам, за упокой души Сидора Пантелеймоновича, и за деток.
Бабушка отказываться не стала, а погладила меня по руке.
— Добрый ты человек Иван. Слышала — девочку-сиротку у цыган отбил, у себя приютил, а теперь еще и в гимназию ее определил.
Я мысленно простонал. И чего я такое брякнул, не подумав? Надо было соседке сразу правду сказать, а теперь, вишь, уже в народе интерпретация — следователь барышню сам отбил, а теперь учит! Кому бы другому бы только кивнул, но этой старушке врать отчего-то не мог.
— Слухи все это и сплетни. Никого ни у кого я не отбивал. Нанял себе в прислуги девчонку из деревни, а она умной оказалась. Если выучить — так может, из нее что-то толковое и выйдет.
Нина Николаевна усмехнулась, но быстро согнала улыбку с лица.
— Прости Господи, посмеялась бы, да нельзя, не место здесь, — перекрестилась старушка. — А я, как услышала, удивилась — отродясь не было такого, чтобы цыгане детей воровали. Коней уводят, кур крадут, а дети-то им зачем? У них, чай, своих детишек хватает."
"— Это я виноват, — повинился я. — Соседка спросила, а я сдуру пошутить решил — дескать, у цыган барышню отбили, а она моей сестрой оказалась.
