На чем отсутствуют? Или на ком? Понятно, что на женщине, не на сорочке, но лучше уточнить — на теле.
— Шрамов на руках или на ногах нет? — спросил я. Увидев, что доктор качает головой, вздохнул: — Как же мы ее опознавать-то станем?
— А че ее опознавать-то? — подал голос Егорушкин. — Катька это Петрова. Ну, теперь-то уже не Петрова, а Михайлова, если по мужу.
И как мне сразу-то в голову не пришло — если хочешь опознать молодую замужнюю женщину, спроси у Егорушкина. Но не дай бог, если выяснится, что у Фрола были шуры-муры с этой Катькой… Катериной Михайловой, я его… А что я с ним сделаю? Эврика! Похлопочу перед батюшкой, чтобы фельдфебеля Егорушкина произвели в чин коллежского регистратора и отправили служить на Тунгуску, вместе с женой.
Там уж точно Анфея к прежнему жениху не сбежит.
[1] Николай Гумилев"
"[2] Отметим, что в Уложении имелись исключения, по которым самоубийцам наказание не назначалось. Более того — они не считались самоубийцами. «Подтверждение себя очевидной опасности или прямо верной смерти по великодушному патриотизму или ради сохранения государственной тайны» или в случае у женщин «для сохранения своей чести и целомудрия от грозившего ей насилия».
Глава 3
Ракожор
Кажется, мысли у пристава оказались сходны с моими. А когда мы вдвоем с Антоном Евлампиевичем посмотрели на бравого фельдфебеля — взгляды, наверное, были пронизывающими, словно лучи гиперболоида[1], тот сразу же густо-густо покраснел.
— С Катькой у меня ничего не было, вот вам крест! — размашисто перекрестился Егорушкин.
От усердия даже фуражку уронил, едва успел ухватить. Вздохнув, покаялся. — Врать не стану, пытался, но не слишком-то усердствовал. Да и баба она такая, не слишком сговорчивая. А потом мы в Пачу уехали, а там я свою Анфеюшку встретил… Теперь у меня все чин-чинарем, все в ажуре!
Мы с приставом посмотрели друг на друга, дружненько покачали головой. Зарекалась некая птица что-то там не клевать, но ничего у нее не вышло…
Ну, дай-то бог, чтобы дальше у Егорушкина все шло без заскоков, но кто его знает?
— Антон Евлампиевич, командуйте, — предложил я приставу.
— Утопленницу и доктора в морг, а с ними кого-нибудь из ваших. Мы пойдем Ракоеда этого потрясем, господин Федышинский делом займется.
— Иван Александрович, при всем своем уважении к вам, к трудам вашим, вскрытие смогу провести только завтра-послезавтра, — сказал Михаил Терентьевич и объяснил: — У меня больной в уезде имеется, нужно навестить. А ехать аж в Шухободь.
