Хохол поднял панику в отделении, а Марина вообще перестала соображать, что происходит. Не понимала, что с ней делают, не отреагировала ни на то, что ей наскоро побрили голову, ни на то, как Хохол сам уложил ее на каталку. Даже того, как бежал по коридору за везущими ее санитарами приехавший слишком поздно Егор, она тоже уже не видела."
"…Марина приходила в себя почти четверо суток. Сначала – реанимация, потом – еще пара дней в отделении. Она никого не узнавала, не разговаривала. Сознание и рассудок понемногу возвращались, но с речью были проблемы, хотя внутри себя она произносила длиннющие монологи, смысла которых не понимала и сама.
Только через две недели Коваль начала относительно нормально соображать, во всяком случае, Хохла узнала почти сразу, едва только он вошел в палату, вернувшись откуда-то. Радости его не было предела…
Он сидел рядом и, не стесняясь, плакал, держа Маринину руку в своей, а Коваль не могла ничего сказать ему, хотя очень хотела, и мыслей была полна голова.
– Киска моя маленькая, очнулась… ну, слава богу, теперь все наладится.
Девочка моя, ты нас напугала всех, киска… а я знал, что ты все равно вернешься…
Он все говорил и говорил, ему неважно было ее ответное молчание, достаточно того, что она просто смотрит на него и хлопает глазами, как кукла. Марина подняла руку и коснулась головы – она была плотно обмотана повязкой, висела какая-то пластмассовая штука с гармошкой, и Женька испугался, осторожно отвел ее руку:
– Не надо, киска, не трогай, это завтра уберут, там все уже в порядке.
Он так и не отошел от нее больше ни на шаг, что-то рассказывал, держал за руки, то и дело поднося их к губам, и только когда пришли делать перевязку, не выдержал и попросил так, словно Марина по-прежнему была нормальной и адекватной:
– Киска, я выйду, можно? Не могу смотреть, как они тебя мучают, убил бы, на хрен!
– Да уж, дорогой товарищ, погуляйте пока, – отозвалась перевязочная сестра, ловко снимая повязку. – А то в прошлый раз чуть руку мне не сломал!
Хохол в своем репертуаре… Не смог вынести выражения ее лица и тех гримас, что она корчила во время перевязки, так как голос подать не могла, а боль была непереносимая.
После перевязки ей опять сделали укол, и Марина уснула, провалившись в наркотическое забытье, где ничто не доставало, не мучило, не причиняло неудобств.
Разбудил какой-то звук за дверью, что-то упало, резко звякнув, и Коваль проснулась, кое-как открыв тяжелые веки.
