Царь сулил, что жить поляки будут недолго, покуда Дмитрий Иваныч не получит скипетр и державу, но венчание на царство давно миновало, а ляхи и не помышляют убираться из Москвы. Хуже того, ведут себя как хозяева, чинят разбой и насилие, оскверняют православную веру…
Много всего поведал Ноготок, а в заключение руками развел.
— И рад бы тебя принять, Надей Епифаныч, но в каморке моей ступить негде. Ютятся со мной жена да отрок.
Первушке так и хотелось воскликнуть: «Чего терпите, купцы?», но тот же вопрос задал Светешников.
— Пока добирались до тебя, Авдей Матвеич, всякого лиха нагляделись. Отчего народ сие святотатство терпит?
— Бог долго ждет, да больно бьет. Вот так и народ. Мнится мне, недолго Дмитрий поцарствует.
Ноготок перевел взгляд на приказчика и Первушку.
— Вы бы прогулялись чуток, милочки.
После беседы Надей и Ноготок вышли из амбара хмурые, озабоченные.
— Дай Бог тебе, Надей Епифаныч, беду избыть. Оповести, как устроишься.
Выехали из ворот и вновь оказались на Большой Лубянской, одной из древнейших улиц Москвы.
Неподалеку от храма Введения встречу, в сопровождении оружных людей, показался всадник на игреневом коне. Надей, сблизившись с наездником, приветливо воскликнул:
— Здрав буде, князь Дмитрий Михайлыч!
Князь пристально глянул на вершника и добродушно произнес:
— Вот уж не чаял тебя здесь встретить, Надей Епифаныч. На торги приехал?
Надей сошел с коня и, поклонившись всаднику в малиновом кафтане со стоячим козырем, ответил.
— Ныне, кажись, Москве не до торгов, князь. Допрежь приглядеться надо.
Иван Лом и Первушка также сошли с коней. Приказчик видит князя уже не в первый раз, а вот Первушка впервинку. Он отроду князей не видел, хотя краем уха слышал о князьях Темкиных-Ростовских, Курбских, Луговских… Этот же кто? Роста чуть выше среднего, плечист, волнистая русая борода обрамляет слегка продолговатое лицо. Князь на диво почтительно сошел с коня и повитался с Надеем.
— Разумно, Надей Епифаныч. Где остановился?
— Пока нигде. У Авдея Ноготка, что с тобой по соседству, хоромы поляки заняли.
Поеду на Никольскую к купцу Шорину.
— Имя известное, но ныне Демьян Захарыч далече. За море к свеям ушел."
"Осведомленность Пожарского о московских купцах не удивила Светешникова: каждый знатный человек столицы не обходился без торговых людей, заказывая им тот или иной товар. Гость Демьян Шорин доставил Пожарскому цветные заморские стекла для оконцев хором, а Надей Светешников известную на всю Русь ярославскую красную юфть и «белое» мыло.
