Не пойдет же она супротив родительской воли. Акиму же Поликарпычу пока сказывать ничего не надо. И лиходей-печник пусть работу доделывает. Но с ним надо повести особый разговор. Ты уж приструни его, как следует.
— Ой, спасибо тебе, Матрена. Неглупая ты у нас, пожалуй, так и поступлю.
Не час, и не два толковала Серафима Осиповна с Васенкой. Та покорно слушала, всхлипывала и кивала головой, а на душе ее было горестно. Мать права: не должна она родителям доставлять беду, никак не должна ослушаться, но Первушку из сердца не выкинешь.
Уж так он ей приглянулся! Но, знать, не судьба им быть вместе. Какое же это несчастье!
— Все уразумела, доченька?
— Уразумела, маменька, — утирая слезы шелковым платочком, молвила Васёнка.
— Вот и славно, доченька. Успокойся и займись издельем. Девичьи слезы — роса: взойдет солнце и обсушит. Все-то в жизни переменчиво. Вернутся к тебе и радости, и веселье. Ты ведь у нас для счастья рождена, дитятко мое ненаглядное.
Серафима Осиповна поцеловала дочку, а затем, утихомирившись, пошла к печнику.
Спускалась по скрипучей лесенке и ведала: несладки будут пересуды. Печник-то, никак, с норовом, не шибко сговорчивый, но руки у него золотые. Все-то искусно изладил: и опечье, и припечек, и голбец, и под, и свод, и шесток с загнеткой, и чело с устьем. Супруг похвалил:
— Ловок же ты, парень. Неуж моя печь будет, как у князя Пожарского?
— Постараюсь, Аким Поликарпыч. Правда, чуток по-своему сотворю. Оборотов для тяги прибавлю.
— И что это даст?
— Тепла будет больше, а дров понадобится меньше.
— Бог тебе в помощь…
Серафима Осиповна молча опустилась на лавку, прикрытою рогожей, а Первушка, стараясь скрыть возникшую тревогу на сердце, обмазал очередной кирпич раствором, приложил его к остову кожуха, легонько подравнял деревянным ручником, и только после этого повернулся к хозяйке.
— Доброго здоровья, Серафима Осиповна.
— Уж, какое там здоровье, милок. Душа не на месте… Ты, когда печь поставишь?
— Сия печь не простая, спеха не любит.
Дней через пять можно опробовать.
— Через пять? Надо бы в три дня уложиться, милок. Пораньше встанешь, попозже уйдешь.
— Да я и так, кажись, баклуши не бью.
— В три дня управься, милок. Приступай с первыми петухами, коль беду хочешь избыть."
"Первушка поправил плетеный ремешок, опоясывающий лоб, присел на приготовленные для выкладки кирпичи и сумрачно вздохнул.
— Гонишь меня, Серафима Осиповна?
Глаза хозяйки сердито блеснули.
