— Не за деньгами я к тебе пришел, Аким Поликарпыч, а просить руки твоей дочери.
— Что-о-о? — вытаращил глаза сотник. — Белены объелся, паря?
— В здравом уме, Аким Поликарпыч. Поглянулась мне твоя дочь.
— Как это поглянулась, паря? Когда ж ты ее заприметил?
— Когда печь мастерил.
— Мимо что ль пробежала? — хмыкнул Аким. — Она у меня шустрая, носится как оглашенная… То-то вырядился. Ну, ты даешь, печник. Ты хоть разумеешь, о чем толкуешь?
— Разумею, Аким Поликарпыч. Мила мне твоя дочь, и я ей мил.
Насмешливая улыбка сползла с лица Акима, как вода с гусиного крыла.
— Мил?.. Это как понимать? — повысил голос сотник. — Аль, какой разговор был?
— Был, Аким Поликарпыч. Таиться не буду.
Еще два дня назад Первушка случайно увидел на Торгу холопа Филатку и, не утерпев, спросил:
— Как там Васёнка поживает?
— Дык… Горюет Васёнка.
— Сам видел?
— Как тебя. Сидит под яблоней — и слезы в три ручья. Твое имя поминала.
У Первушки сердце сжалось. Господи, как же жаль Васенку! Не забывает его, тоскует.
Вот и его душа рвется к этой чудесной девушке. Птицей бы к ней полетел, да крыльев нет. Он еще придет во двор сотника, но Васёнки наверняка не повидает. Что же делать? Может так случиться, что это будет его последнее посещение. Но тогда — прощай Васёнка, он никогда ее больше не увидит.
Тяжко стало на душе Первушки. Пожалел, что нет Светешникова. Тот, знатный купец, мог бы и потолковать с сотником. А вдруг? Но Надей Епифаныч ушел промышлять соболя в далекую Сибирь, и не скоро вернется.
Значит, нет никакого выхода? Прощай, Васёнка… Ну уж нет! Будь, что будет. Он заявится к сотнику, соберется с силами и поведает ему о своей любви…
— Где и о чем вы пересуды вели? — сурово вопросил сотник.
— Встречались в саду, Аким Поликарпыч… Там и поглянулись друг другу.
— Серафима! — громыхнул на весь дом сотник.
Та появилась с испуганным лицом.
— Вот этот подлый человечишка, — ткнул пальцем на Первушку, — сказывает, что в саду с моей дочерью полюбовничал. Было?!
Серафима Осиповна лицом побелела, затрепетала, а затем рухнула на колени.
— Прости, государь мой! Недоглядела.
Аким снял со стены плеть и так стеганул по спине супруги, что сарафан рассек. Серафима взвыла от несносной боли.
— Убить тебя мало, недотепа! Отчего смолчала? Языка нет?!
— Жутко было поведать… Мнила, все уладится, государь мой.
— Дура!
Разгневанный сотник ступил к Первушке, тяжелой, цепкой ладонью ухватил его за рубаху и притянул к себе.
