— И еще, миссис Уилберфорс, не могли бы вы зайти к доктору и попросить каких-нибудь трав от кашля для Хенни? А может быть, у вас есть настойка или отвар?
— У меня заготовлен лечебный отвар. Но я загляну к доктору, миледи. Лишний совет не помешает, верно?
«Философия выживания», — отметила про себя Ева.
Выйдя из коляски, она напевая вполголоса, направилась к дому О’Флаэрти, помахивая корзинкой и наслаждаясь хорошей погодой. День выдался ясный, хотя и холодный. Свежий ветерок принес на холмы соленый запах моря.
"
"Но, приблизившись к дому, Ева замедлила шаг. Что-то ее насторожило.
Над домом нависла странная, зловещая тишина. Казалось, сам дом затаился, припал к земле, как испуганное животное. Собака Молли не выскочила с лаем во двор, чтобы приветствовать гостью. Даже куры выглядели вялыми, притихшими. Впрочем, в последнее время их стали чаще кормить. Они с ленивым любопытством поглядывали на корзинку Евы и не стали клевать мыски ее туфель, пока она шла к крыльцу.
Ева ступала медленно, напряженно прислушиваясь к малейшему шороху.
Ее пугал даже шум собственных шагов.
На середине двора из дома сквозь приоткрытую дверь до нее донесся пьяный мужской голос, визгливый и грубый. В ответ послышалось невнятное бормотание женщины, отчаянное, умоляющее. Дети молчали.
Остановившись, Ева замерла, словно загнанный в ловушку зверь. Она слишком хорошо знала этот злобный, свирепый тон. Ее сердце заколотилось о ребра, горло мучительно сжалось, грудь будто сдавило обручем. Казалось, воздух сгустился, превратившись в горячую лаву.
Ева почувствовала, что задыхается.
— Я хочу знать, кого ты впускаешь в этот дом в мое отсутствие!
Ева неслышно толкнула дверь и вошла в дом.
В глубине комнаты она заметила детей, забившихся в угол. Собака, дрожа, съежилась у их ног. Рядом в колыбели беспокойно ворочался младенец.
Никто не смотрел в сторону двери.
Возле стола стоял, покачиваясь, коренастый мужчина с кирпично-красным лицом и всклокоченными волосами, когда-то огненно-рыжими, а теперь потускневшими до цвета ржавчины.
По-бычьи наклонив голову, он грозно нависал над Мэри О’Флаэрти и рычал, брызгая слюной. Едва ли он отчетливо видел лицо жены. Еву обдало тяжелым запахом спиртного и застарелого пота.
— Что я тебе говорил о подачках, Мэри? Обо всей этой чертовой благотворительности? — Схватив большой ломоть хлеба, Джон О’Флаэрти с силой швырнул его на стол, и тот, подскочив, свалился на пол. Собака с тоской скосила на него глаза.
