— Он стрелялся на дуэли из-за вас?
— Да, — страдальческим шепотом отозвалась Ева.
— Муза хаоса и разрушения, — негромко, почти про себя, пробормотал Адам с горькой усмешкой. — Сколько еще Хейнсвортов скрывает ваше прошлое?
Потрясение уступило место гневу.
— Вы не вправе задавать мне подобные вопросы.
— О, это мне хорошо известно.
Ярость охватила их обоих.
— Вы действительно верите ему? Или просто завидуете тому, кто не боится прикоснуться ко мне?
Ее стрела достигла цели. Адам со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы.
— Ева… думаю, нам не следует больше видеться. Никогда. Разве что в церкви, где я стою на кафедре, а вы сидите на скамье.
Еве показалось, что мир на мгновение остановился. Время замерло. Ее дыхание прервалось, сердце перестало биться.
— Вы вправду этого хотите, преподобный Силвейн? Мы… почему?
Адам заговорил медленно и холодно, словно объяснял прописные истины неразумному ребенку.
— Я их духовный пастырь, и я только что ударил человека кулаком в лицо. Из-за вас.
— Это было… великолепно. Хейнсворт получил по заслугам.
— Это было постыдно. И, стоя здесь, я понял, что наслаждался, причиняя ему боль. Жалкий болван, я ничего не достиг и чувствую себя раздавленным, опустошенным. Мне следует извиниться перед всеми, кто был в том зале. В меня словно вселился кто-то другой. Не знаю, кто я теперь.
— Уверена, все ваши прихожане уже простили вас. Не удивлюсь, если они воздвигнут на площади памятник, чтобы увековечить сегодняшнее событие.
— Возможно, на первый раз они меня простят.
— Ева отлично поняла смысл слов Адама: она сеяла раздоры везде, где бы ни появлялась, и подобное могло случиться вновь. — А вы… сомневаюсь, что горожане простят и вас. Моя сегодняшняя выходка не пойдет на пользу вашей репутации, поверьте мне. Я еще больше осложнил ваше положение. Хотя, возможно, доставил вам удовольствие.
Ева почувствовала, что не в силах найти нужные слова, чтобы убедить Адама. Он казался ей незнакомцем — разгневанным, холодным, непреклонным.
Она робко протянула руку.
— Мы, конечно, можем поговорить о…
— Пожалуйста, не прикасайтесь ко мне.
Ее рука бессильно упала, точно пробитая выстрелом. Перед глазами все поплыло, словно Ева медленно падала в бездну, погружалась в звенящую пустоту. Головокружение мешало ей говорить.
— В воскресенье церковь была почти пустой. Вы не догадываетесь почему?
Ева знала причину. Ее молчание было красноречивее слов. Оно тянулось, как жилы еретика, вздернутого на дыбу.
