Проведя за работой несколько утомительных часов, исписав с обеих сторон кипу бумаги и разбросав по полу горы бумажных шариков, Адам закончил проповедь о братской любви. Он выбрал избитую тему, истасканную, как его сапоги. Если бы Ева Дагган вздумалось вздремнуть, эта проповедь подошла бы ей как нельзя лучше. Однако она вполне соответствовала целям Адама.
Он появился в церкви задолго до того, как Лайам Плам зазвонил в колокола. В это воскресное утро, как случалось и прежде великое множество раз, солнечные лучи вливались в окна над алтарем, освещая проповедника.
И все же… для Адама это утро могло оказаться вовсе не похожим на все предыдущие.
Или будущие.
— Доброе утро. — Он улыбнулся прихожанам.
Те сонно улыбнулись в ответ.
— Для меня большая радость видеть всех здесь сегодня. Каждый из вас в известном смысле частица одной большой семьи. А все мы знаем, что сила семьи — в ее единстве. — Адам нашел глазами детей О’Флаэрти с их матерью, и взгляд его потеплел. — Как учит нас Евангелие, «всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит»[8].
И хотя порой нам выпадают жестокие испыта…
Дверь отворилась, и в церковь робко проскользнула Ева, а следом за ней Хенни. Стараясь не привлекать к себе внимания, они тихо опустились на заднюю скамью. Хенни слабо, едва заметно кивнула Адаму.
Прошло почти две недели с тех пор, как он в последний раз видел Еву. Адам чувствовал себя Моисеем, бродившим две недели по бесплодной пустыне.
Он впился в нее горящим взглядом.
Они так долго смотрели друг на друга, что возникла неловкость. Прихожане нетерпеливо заерзали на своих скамьях. Вслед за беспокойным шуршанием послышались шепотки.
С протяжным вздохом Адам оторвал взгляд от Евы и снова опустил глаза на листы бумаги. Но он вдруг разучился читать. Глаза жгло. Бессмысленные слова проповеди дрожали и расплывались, ускользали.
В неловкой тишине кто-то из женщин закашлялся.
Внезапно Адам смял исписанные листы и швырнул их через плечо.
Несколько прихожан испуганно подскочили на своих местах.
В следующее мгновение все безмолвно застыли — такова была сила огня, горевшего в глазах Адама.
— «Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность».
Кое-кто из паствы изумленно заахал.
Адам продолжал глубоким, звучным голосом, все громче и громче:
— «Стрелы ее — стрелы огненные; она — пламень весьма сильный.
