Грехи и мифы Патриарших прудов

И она увидела на его лице — обычно бесстрастном, порой даже ленивом — тревогу.

Она никак не могла взять в толк, отчего полковник Гущин так встревожен. Мало ли было в его практике неопознанных тел? Мало ли трупов, лишенных головы и кистей? Криминальные разборки. Скорее всего, это какой-то браток-уркаган. Свои же и прикончили. И сделали все, чтобы ни по фотографии, ни по отпечаткам пальцев из полицейского банка данных его не опознали.

Но этот взгляд Гущина…

— Федор Матвеевич, что с вами? — тихо спросила Катя.

 — Я же вижу — что-то не так. И вы… вы словно привидение увидели.

Гущин лишь глянул на нее снова.

Катя ощутила холодок, пробежавший у нее по спине.

Почему-то она сразу в ту минуту поверила Гущину на слово.

Но потом тут же усомнилась — нет, нет, такое уже бывало раньше, трудности для опознания, криминальная разборка…

Она хотела сказать, что уж в морг, в прозекторскую, она ни за что не поедет! Пусть уж Гущин с Сиваковым там сами…

Но что-то ее остановило.

Катя впоследствии все думала: что же ее тогда остановило? Она ведь не хотела ввязываться в это дело с изувеченным телом.

Она не испытывала никакого репортерского любопытства. Обычно это было движущей силой всех ее поступков. Но в этот раз — нет. Ей, наоборот, хотелось убраться оттуда подальше. Но она не убралась. Она поехала вместе с Гущиным на вскрытие.

Не испытывая любопытства, она все же хотела знать — что же так встревожило видавшего много чего плохого полковника Гущина. Она хотела выяснить, что же с этим неизвестным безголовым трупом не так.

Мы живем на Патриках. Эпикурейцы

Регина Кутайсова стояла у окна спальни и наблюдала редкое явление: над Патриаршим прудом, который упорно в столице именовали исключительно во множественном числе «Патриаршими прудами», бушевал осенний ветер.

Вроде нет более тихого, стесненного со всех сторон домами места в столице, защищенного фасадами и крышами от бури и ненастья, — а вот поди ж ты! Ветер свистел и выл, трепал кроны парковых лип как мочало, сдувая с них желтые и багряные листья.

Ветер вызывал на гладкой, зеленой, как бутылочное стекло, поверхности пруда не только обычную рябь, но даже маленькие волны, с тихим плеском набегавшие на выложенные плиткой берега.

Вдруг он внезапно стих, словно умер, словно канул на дно зеленого пруда, который в разные часы — дневные, ночные, утренние, вечерние — кажется разным, чуть ли не уменьшается и не увеличивается в своих размерах.