Гром победы, раздавайся!

– Хвост на каску себе заработал, значит, не трус. Не грязнуля по виду, мундир вон в порядке, а ну-ка, фузею сюда дай, – протянул вперед руку сержант и, перехватив поудобнее ружье, отщелкнул крышку ударного замка. – Оружие чистое, все смазано, обихожено, – отдал он обратно фузею егерю. – Чего же ты болтливый-то такой, а, Горшков? Почему в воинском подразделении смуту сеешь? Может, у тебя кто в роду из мятежных был, али даже с Емелькой хаживали, а? Отправить тебя для дознания к главному квартирмейстеру на правеж и все, и дело с концом!

– Господин сержант, Авдей Никитич, не надо меня к главному квартирмейстеру, – лепетал испуганный солдат.

 – Я ведь не со зла там антиресовался, я ведь из праздного любопытства. Упаси Бог, ни к чему такому я никого не призывал. Оговор это! У меня и в роду-то бунтарей никаких испокон веку не было. А Пугач – он ведь до наших псковских лесов вообще даже не дошел. Да я это, я просто не подумав, по простоте своей, пустое языком молол и ничего худого никому не желал. Вот тебе крест, как на духу говорю! – и, скинув с головы каску, он истово перекрестился. "

"– Дурак ты, Горшков, и башка твоя пустая, одним словом, горшок, и есть ты горшок, не зря же так кличут! – процедил сквозь зубы сержант. – Наперед всегда думать нужно, прежде чем свой рот открывать, а не то кончишь плохо. Помяни мое слово! Тут тебе государева служба, а не питейный кабак на уездной ярмарке, где всякая пьянь, ужрамши, языками чешет. Понял меня, дурак?

– Так точно, понял, господин сержант! Виноват, господин сержант! Наперед завсегда думать буду, что говорить можно, господин сержант! – вытянувшись по стойке смирно, прокричал егерь.

– Весь десяток к Никодиму на три дня в помощь! – повернувшись к командиру плутонга, распорядился Милушкин. – А этого говоруна еще потом там же настолько же оставишь, пущай он через горб свои мозги правит, ежели так не получается. И это вы еще легко отделались, Иван Пахомович. Не были бы мы знакомцами с дивизионным каптенармусом, то-о… Так, обожди, поторопился, девятерых туда отправишь, я смотрю, тут и Фадей в этом же капральстве службу несет, – кивнул он на стоявшего здесь же среди егерей ветерана.

 – Нечего ему там со всеми балаболами горбатиться, чай, немолод уже. Пусть он тут котловым все эти дни лучше будет, все не бочки и всякую прочую тяжесть на дивизионных складах ворочать. Чай, уже полтора десятка лет на своей каске волчий хвост носит.

– Слушаюсь, Авдей Никитич, – кивнул фурьер. – Будет исполнено.