Грот в Ущелье Женщин

Столбы начали быстро тускнеть и испаряться, оставляя на небе белесые клочки; но, странное дело, клочки те не исчезали, не обнажали безмерную небесную глубину, а, наоборот, росли, росли и превращались из светящихся белесо лоскутков в хмурые тучи, которые, сливаясь между собой, затягивали горизонт непроглядной серостью. Потянул ветерок.

Догнав Силаева, Полосухин спросил его, не вернуться ли им в обогреватель, ибо наверняка скоро засвистит, но солдат вполне справедливо ответил, что вперед легче, так как – ровно.

И то верно. Без подъемов и спусков. Только перед постом наблюдения крутой подъем. Но там уже – дома.

– Давай тогда, Миша, поднажми.

– Хорошо.

Ветер набирал силу быстро. Он срывал с камней снег и уносил его в Атай-губу. Идти на лыжах вскоре стало невозможно – очень неустойчиво чувствовалось на таком ветру, сбивало буквально с ног, к тому же каменистая равнина все больше и больше оголялась, вот и пришлось им снять лыжи, уложив их за небольшим камнем, чтобы не унесло.

Устояли. Переждали заряд, нахохлившись, прижавшись друг к другу. Вот немного просветлело, но ветер не сбавил мощи, валил с ног.

– Держись за ремень, – велел Полосухин Силаеву. – Пошагали.

Не торчать же действительно здесь невесть сколько. Каждый шаг вперед – ближе к посту наблюдения. За спасительные стены.

"Силаев тяжелел с каждой сотней метров. Полосухин взял у него автомат и сумку с магазинами. Взял и ракетницу. Но то мало помогло. Похоже, Миша уже выбился из сил и шел только на самолюбии, на злости. Полосухин решил передохнуть, и как только на их пути оказался камень (не очень большой, вдвоем едва уместишься за ним), он сразу же повернул к камню. Он понимал, что остановка может расслабить их, а Силаева лишить самолюбивого упрямства, на котором он, собственно, держится; но вместе с тем Полосухин видел, что без отдыха солдат вовсе обезножит.

За камнем ветер не хлестал, только завихривал сюда пригоршнями снега, и вскоре пограничники стали больше походить на пушистых бельков, чем на людей; они сидели бездвижно, словно силы их совершенно иссякли в борьбе с взбунтовавшимся ветром, и они смирились со своей судьбой.

– Нет, так нельзя! – скомандовал сам себе Полосухин и принялся обивать снег с ног и массировать их.