Грот в Ущелье Женщин

Но сегодня наконец я настоял.

Вода приливала и уже почти подходила к предельной черте песчаного берега, метрах в тридцати от которого стояла застава. В сильный шторм соленые брызги долетали до нее и шумно хлестали по стенам и окнам. Тогда даже приходилось закрывать ставни со стороны моря. Но в эти дни море буквально нежилось в теплых лучах по-северному огромного солнца. У самого берега оно было голубое-голубое, а чуть подальше цвет его напоминал свежую зелень весенней травы; зелень эта удаляясь от берега, постепенно темнела, становилась почти черной, зловещей.

И над этой будто уснувшей чернотой горбились, укутанные снегом острова-альбиносы с темными пятнами боков, на отвесных гранитных лбах которых снег никогда не задерживался.

Солнце своим лохматым краем сейчас словно зацепилось за снежную шапку Кувшина и отдыхает в студеных сугробах от своей жаркой работы там, на юге; оно и в самом деле казалось холодным и сонным.

Первая моя весна на севере, и потому все непривычно и удивительно. Солнце уже подолгу не прячется, а снег даже не собирается таять.

Только немного потускнел, и теперь не так уж слепит глаза, хотя без темных очков пока еще не обойтись. А в море кроме судов появились еще и льдины, и даже целые ледяные поля. Зимой их не было. Это удивило меня, но Полосухин пояснил, что это Белое море освобождается ото льда, а старшина Терюшин добавил: солнце снегу – не враг, снег и лед бухмарь ест. Это значит, туман, ненастье. Но туманы пока не начались. Пока в друзьях – солнце, снег и лед.

Когда мы с капитаном подошли к причалу, наряд уже был на катере. Рядовой Яркин удерживал за причальный конец катер, ефрейтор Гранский сидел на скамье, облокотившись о борт, и курил сигарету, время от времени небрежно сплевывая в реку. Ефрейтор Ногайцев протирал ветошью мотор, который прогревался на малых оборотах. Возле Ногайцева, беспечно созерцая работавшего моториста, стоял, подоткнув большие пальцы под ремень, рядовой Кирилюк, увалень, над которым солдаты постоянно подшучивали: «Так бы все запорожцы поворачивались, вряд ли пришлось им письмо турецкому султану писать».

А иногда предупреждали с издевкой: «Ремень, Потап, погнешь». Но Потап Кирилюк неизменно бубнил в ответ «Угу», – и еще глубже подтыкал под ремень пальцы. Даже в строю, бывало, так стоял. Сделает командир отделения либо старшина ему замечание, опустит руки, а чуть забудется – вновь пальцы под ремнем. Силенкой же бог Попапа не обидел, а в дело пускать не научил.