Грубиян

 — Двенадцать лет назад я бы всё отдал, чтобы ты попалась на моём пути, и я мог наглядно помочь тебе прочувствовать всё то, через что ты протащила нашего сына… Но теперь ты здесь никому не нужна даже для этого! Так что выметайся отсюда к чёртовой матери!

— Олег, — надломленно произносит женщина. — Мне так жаль…

Макс отпускает мою руку и выходит чуть вперёд, на ходу скидывая пальто.

— Чего именно тебе жаль? — зло спрашивает он, стаскивая с себя толстовку и показывая матери спину: кажется, сейчас из него вырывается всё то, что он молчаливо носил в себе последние двенадцать лет.

 — Этого? — Поворачивается к ней левым боком, где находятся зарубцевавшиеся раны от пряжки ремня, которым его мать нещадно била своего сына. — Или этого? — Макс с горькой усмешкой тыкает пальцем в свою грудь. — А может, моего разбитого сердца или выебанной во все щели души?!

— Господи, — срывается тихий всхлип с моих губ: я, конечно, знала о многих ранах Макса, хотя всех он так и не показал, и знала, что он обижен, но что ему НАСТОЛЬКО больно…

Муж разворачивается ко мне и, обеспокоенно вглядываясь в глаза, притягивает к себе; я утыкаюсь лицом в его грудь, которая теперь залита моими слезами, и крепко обхватываю его за талию.

В это мгновение я могу лишь думать о том, насколько мне жалко моего СуперМакса, который перенёс детство похлеще моего: у меня была мать хотя бы первые семь лет. Но и эту несчастную женщину, которая растоптала не только жизнь сына, но и свою собственную, мне тоже жаль…

— Макс… — Я хочу сказать ему о том, что прошло уже двенадцать лет, и его мама могла измениться и понять, что была не права — я была бы рада, если бы моя мама пришла ко мне с такими же словами…

Но муж не даёт мне договорить.

— Нет, Нина, — категорично качает он головой. — Когда ты защищала свою семью, я не стал препятствовать твоему общению с матерью, потому тебе самой этого хотелось; у меня другая ситуация, и я не хочу видеть лицо человека, который не дал мне ничего кроме боли. Я не могу простить её. Только не сейчас.

Женщина заходится рыданиями, но её, в отличие от меня, успокаивать никто не собирается, и от этого мне становится так горько, словно в венах вместо крови растеклась желчь, и теперь медленно отравляет мой организм. За её спиной неожиданно появляется женщина — видимо, сиделка — которая увозит плачущую мать Макса в сторону выхода. Отнимаю зарёванное лицо от надёжной груди мужа и выглядываю из-за руки Макса на его отца, который по-прежнему мрачнее тучи.