— Мне, право, — произнес Ульрих, потупясь, словно не за тем все это время развлекал простецов своей историей, — будет неловко, ежели мы с товарищем станем злоупотреблять вашим гостеприимством, любезный господин Вайсенэггер.
— Полноте вам, милсдарь студиозус, — замахал руками хуторянин. — Какое уж там «злоупотреблять». Мы, конечно, люди простые, разносолами вас баловать не сможем, но добрая пища — всегда добрая пища. Знаете: как в тарелке густо, так и в доме не пусто.
Он пожевал толстыми губами, что навевали Мартину мысли о жирных домашних колбасах, и добавил раздумчиво, переглянувшись при том с так и не проговорившим ни слова работником:
— Да и, признаться, запал мне на сердце ваш рассказ об господине магистре… как вы изволили его называть?
— Йохан Вагнер, — проговорил Ульрих, пряча в ладони ухмылку.
— Да, именно, о господине магистре Вагнере… Вы ведь, получается, ходили у него в учениках?
И что бы тут Мартину не насторожится? Но, как видно, вечернее солнышко вконец разморило его, а картины сытной крестьянской еды, что вставали уж перед внутренним его взором, и вовсе притупили чувство опасности — как и у самого Ульриха.
— Именно, господин Вайсенэггер, именно, — вел тот. — Не могу сказать, чтобы я усвоил от того обучения слишком многое, но кое-какие кунштюки пригождаются мне нынче не столь уж и редко, как возможно было б ожидать.
Лицо его лучилось самодовольством, хуторянин же вновь переглянулся с работником и отвел темные, что твои маслины, глаза в сторону.
— Впрочем, об том, — сказал, как бы самому себе, — у нас будет возможность поговорить уже на месте, господин студиозус.
Ульрих вытянул ноги и беспечно засмеялся:
— Зовите меня Ульрихом, господин Вайсенэггер. А моего товарища — Мартином.
— Полагаю, друг мой Мартин, что нынешний день наверное нельзя назвать неудачным.
Ульрих сидел, привалясь к бревенчатой стене амбара и блажено жмурился — даже в неверном свете поздних сумерек сие виделось весьма отчетливо.
Господин Вайсенэггер вовсе не солгал: работы на подворье и в амбаре оказалось достаточно для пяти пар мужских рук, пусть даже две из них — школярские — и не оказались столь уж ловкими, как у самих хуторян. Мартин, впрочем, трудился, как говорится, от души, здраво полагая, что обещанный им ужин и — если повезет — завтрак, должно заслужить не только лишь языком и словом.
