Именно такой Хан ждал меня, сидя на кресле в своем очередном идеальном виде, сжимая в крепкой руке свой сотовый телефон с такой силой, что было удивительно, как бедолага не скрипел и не крошился.
— Планы изменились. Нужно возвращаться в город, — сухо проговорил он мне, поднимаясь и кивая на новое черное платье, что лежало на кровати, — будь готова через 5 минут.
Я отрывисто выдохнула, глядя в его широкую спину, когда Хан просто вышел из спальни, не обернувшись и больше не пытаясь коснуться меня, словно ночи и не было…и я бы начала сомневаться в реальности ее существования, если бы не ноющая боль в бедрах и некоторое неприятное ощущение, которое я испытывала каждый раз, стоило только сделать шаг.
Я была готова к назначенному времени, снова кутаясь в его пиджак и облаченная в новое мягчайшее платье, как всегда черное и практически школьное, если бы не его длинна, пытаясь успеть на высоченных каблуках за Ханом, который вышагивал как всегда резко, отрывисто и напористо, даже не пытаясь сбавить своего ритма.
Домой мы ехали в полном молчании, что начинало меня смущать и даже пугать…
Было странное ощущение, что после этой ослепительно белой полосы в номере гостиницы, где Хан подарил мне крылья, должна снова наступить полоса совершенно черная, которая принесет новую боль и новые проблемы с сердцем. Почему-то у нас было именно так. Безумная радость сменялась болью, ненависть и крики на поцелуи, а слезы и рыдания на искреннюю радость и полное ощущение счастья….
Нацепив на себя темные очки, Хан прятал свои удивительные темные глаза, взгляд которых мне хотелось ощущать только на себе, словно пытался спрятаться за ними, отрешенно и холодно молча.
Все несколько часов до города мне хотелось спросить, что случилось такого страшного, что он снова стал холодным и чужим, и было ли это как-то связано со мной, но никак не решалась.
Ночью он говорил не бояться его, позволяя прикасаться к себе, и глядя так странно и проникновенно, а вот теперь передо мной словно сидел совершенно чужой человек.
За всю дорогу он ни разу не прикоснулся ко мне.
Даже когда замелькали знакомые дома, и мы заехали в город, Хан сохранял свое ледяное молчание, заставляя меня содрогаться от мысли, что, возможно, с приходом дня он стал жалеть о том, что произошло. И эти мысли только укоренились, когда машина плавно остановилась у порога моего дома, но Хан так и не повернулся, словно не находя и слова, которое можно было мне сказать.
