Черные глаза Хана словно покрылись колким льдом, когда он усмехнулся жестче и шире, чуть кивая головой:
— Что ж, рад слышать это, учитывая тот факт, что по странному стечению обстоятельств не получил личного приглашения на сегодняшний торжественный ужин.
— Как не получил?! Просто немыслимо! — ахнул Озан, отчего даже мне захотелось нервно рассмеяться, потому, что актер из него был, прямо скажем, никудышный, и смотрелся он на фоне величественного, холодного и сдержанного Хана словно фольга рядом с золотом — холодным, тяжелым и дорогим, — Сам понимаешь, в наше время сложно найти нормальных организаторов мероприятий! Но я разберусь с ними лично, и спрошу за этот прокол!
— Не утруждайся, — холодно и величественно произнес Хан в ответ, улыбнувшись откровенно хищно и жестоко, — я уже решил эту проблему…
У меня похолодели пальцы при мысли о том, каким именно образом с ними мог разобраться Хан, особенно находясь в таком состоянии, как сейчас, начиная отчетливо понимать одну простую вещь — он пришел сюда не ради меня.
И не будет никаких слов защиты и попыток вытащить меня из рук Озана. Хан вел себя так, словно я была пустым местом, до которого ему просто не было никакого дела…
— Позволь представить, моя дорогая племянница Алия, — нацепив очередную свою улыбку, сладко произнес Озан, пристально глядя в черные глаза, которые холодно скользнули по мне без каких-либо эмоций, когда Хан отрывисто и сухо выдавил:
— Рад знакомству.
Большего было и не нужно, пока я понимала, что буквально падаю в пропасть — черную, холодную и колкую. Пропасть, на дне которой меня ждали лишь острые ледяные глыбы, которые проткнут меня насквозь, обескровливая и уничтожая, когда на щеках замерзнут даже слезы….
Внутренности словно свернулись в тугой узел, когда я не смогла выдавить из себя и звука, лишь отрывисто кивнув на слова Хана, видя, как он скользнул по мне глазами, где не было и проблеска эмоций, снова повернувшись к Озану.
Я и не знала, что умирать можно день за днем, поражаясь тому, что сердце каждый раз пыталось ожить. Пыталось сделать хоть один судорожный выдох, когда, услышав его хрупкие потуги, его давили снова и снова…его замораживали и разбивали на тысячи острых осколков. Давили и растаптывали. Разрывали в клочья острыми черными стрелами…а оно все пыталось жить и дышать.
