Подняли нас, а он как деревянный, вцепился в меня, не отодрать. Уж его мужики и топором рубили, и ножом резали, и огнем палили – ни в какую…
Тут Годома замолчала, будто задумалась.
– Как же ты освободилась-то? – зачарованно спросила Унева.
– А никак. Удавил он меня, к полудню померла я, нас вдвоем с ним на краду и положили, – обыденным голосом закончила Годома.
Девки на скамьях засмеялись было от неожиданности этой развязки, но потом разом смолкли. Жутко стало: полутьма избы, тени от огонька светильника на стенах, то особое чувство близости иного, возникающее в такие часы, невольно наводили на мысль: да живая ли она, в самом-то деле? Мертвые женихи приходят в темные ночи к тоскующим невестам, не будучи сразу узнаны, так не могла ли среди живых женщин затеряться такая… не живая, чтобы сманить за собой на тот свет?
Мирава и сама бы так подумала, если бы не слушала эту сказку от Годомы хотя бы раз в каждую зиму.
– Засиделись мы долго, а напряли мало! – с упреком сказала Мирава.
– Не пора ли по домам?
Очнувшись, все опомнились – совсем поздно, стали собирать свою кудель. По две, по три стали разбегаться по дворам. Луна была на полоне[67], светло идти, а и страшно: полонь – самое время для таких гостей…
– Обожди, – Унева, провожавшая гостий до двери притронулась к локтю Миравы. – Есть еще разговор…
Делая вид, что возится с большим платком, Мирава дождалась, пока все гости разошлись. В избе остались хозяйка и две ее челядинки, но им Унева велела ложиться спать; они полезли на полати, увернулись там в вотолы, как две огромные гусеницы, и мигом заснули: завтра им рано к корове вставать, тесто ставить.
И не слышно, будто нет их."
"Унева опять усадила Мираву и взяла ее за руку.
– Хочу тебя попросить… Я слышала… – нерешительно начала она. – Сама видишь, мне ни подмоги, ни совета ни от кого здесь нет… Я уж истомилась от тоски, света белого не вижу. Хоть хворь поотпустила, а то поначалу полдня с лавки встать не могла…
Она говорила о той хвори, которая мучит недавно затяжелевших баб, и Мирава, жалея ее, позавидовала в душе.
Если бы и ей снова так захворать!
– Я слышала, твоя мать – ведуница, и сестра тоже, – продолжала Унева. – Мне ничего не говорят про них, только сказали, чтобы я и не думала, но они ведь не могут злыми быть, когда ты такая добрая?
– М-м-м… – Мирава не знала, что ответить.
