Почетное положение только подчеркивало в глазах любого ее крайнюю юность и печаль, и вскоре уже жены тархановские начали говорить о ней с сердечным сочувствием, как о родной. Красивая у нас воеводша молодая, да уж больно молода…
Собираясь вечерами, часто толковали об ушедших в поход мужьях и сыновьях, и при этом у Уневы дрожали слезы на ресницах. У других жен тархановских тоже было неспокойно на сердце – за много лет это был первый случай, чтобы вся дружина ушла на войну в дальний край. А долгими зимними вечерами, когда за стенами изб смыкала железные объятия ледяная Морена, так легко был представить смерть – закоченевшие тела в заледенелой крови, снег, засыпавший незрячие лица… И почему-то особенно страшно Мираве было за Уневу.
У той муж молодой – будто месяц ясный, а Морена ревнива – самых лучших норовит забрать себе.
Чтобы отвлечься, рассказывали всякие предания «как дед сватался к бабке» и небылицы – про «одного парня из не скажу какого гнезда». И будто мало было свои тревог, девки и молодухи что ни вечер просили «страшное» – нравилось им слушать про мертвецов и ожившие кости.
– А вот как была я девкой, – рассказывала затейница тетка Годома, – был у меня жених, Баженко звали. Сильно он любил меня, да и я его тоже. И вот раз уехал он куда-то с обозом торговым, чуть не в самые хазары, а я жду его, поджидаю, а он все не едет и не едет. И такая меня тоска взяла, что не сказать словами… Вот уж и зима подступила, а его все нет. Как-то сижу ночью, все в избе спят, я одна от тоски не сплю.
Слышу – стучат в оконце. Отодвинула я заслонку-то и спрашиваю: кто там? Мне отвечают: это я, Баженко, жених твой. Голос вроде его, а вроде и не его, не разобрать. И говорит: приехал я за тобою, пойдем теперь со мной. Я и давай приданое свое собирать – я была девка дельная, приданого много накопила. Я собираю, а он по двору бродит и, слышу, песню вроде поет:"
"Месяц на небо восходит,Мертвец во дворе бродит,Он на небо поглядает,Свою долю поджидает.Готова ли ты, девушка?– низким голосом запела Годома, совсем непохоже на ее обычный голос, и кое-кто из девок взвизгнул от внезапной жути.
– Вот сажает он меня в санки, едем, – обычным голосом продолжала Годома. – Долго едем – через поля на горы, через леса на долы. Слышу, жених мой поет:
Месяц в небе печет,Мертвец девку везет,Он на месяц поглядает,Свою долю поджидает.Не боишься ли, девушка?– А я ему: нет, не боюсь. Едем дальше, он опять поет:
В небе месяц светит,Мертвый с живым едет.
