Хлеб с ветчиной

— Может, продолжим игру? Народу у нас хватает, — предложил кто-то.

— На хуй, — сплюнул я. — Ненавижу спорт.

— Да уж, — сказал Стейпен, — Конга ты здорово уложил.

— Это точно, — поддержал Плешивый. — Я все видел. Одного только не понял.

— Чего это? — удивился Стейпен.

— Кто из них был садист.

— Ладно, — сказал я, — мне пора идти. Сегодня вечером в Кэгни классный фильм. Я иду со своей пиздой, — и двинулся через поле.

— Ты имеешь в виду свою правую ладошку? — крикнул мне вслед Плешивый.

— И правую, и левую, — бросил я через плечо.

Покинув поле, я обогнул здание химического факультета и вышел на главный двор. Повсюду на скамейках, под деревьями, на лужайках сидели парни и девицы со своими книжками в разноцветных обложках-зеленых, голубых, коричневых. Студенты переговаривались друг с другом и задорно смеялись. Я перешел на другую сторону университетского городка, где была трамвайная остановка. Сел в трамвай «V», купил билет, прошел в конец вагона и сел, как всегда, на заднее сиденье.

58

Предвидя свое будущее, я частенько посещал район притонов и ночлежек, дабы быть готовым.

Меня воротило от того, что я там наблюдал. В обитателях «дна», и в мужчинах, и в женщинах, не было ни отваги, ни куражу. Они жаждали того же, что и все остальные. Встречались там и явные психи, которые беспрепятственно разгуливали по улицам. Примечательная вещь — на пиках нищеты и богатства сумасшедшим часто позволяется обретаться совершенно свободно. Я и сам был не совсем нормален. С раннего детства я ощущал в себе что-то странное. Мне казалось, что я обречен быть убийцей, банковским грабителем, святым, насильником, монахом, отшельником. Мне нужно было какое-нибудь изолированное место, где бы я мог уединиться. Эта помойка вызывала отвращение. Тусклая жизнь нормального, среднего человека хуже, чем смерть. И казалось, что не существует никакой возможной альтернативы. Образование — просто обман. То нехитрое обучение, которое я позволил себе, сделало меня более подозрительным. Кто такие доктора, юристы, ученые? Это люди, которые добровольно лишили себя свободы думать и поступать как личности. Я вернулся в свою лачугу и откупорил бутылку.

Я сидел, пил и думал о самоубийстве. Но я чувствовал странную любовь к своему телу, к своей жизни. Покрытые рубцами и шрамами, они все же были моими. Я посматривал в зеркало и ухмылялся: если уж уходить, так с музыкой — прихватить с собой восемь или десять, или двадцать…

Был субботний декабрьский вечер.