Хочу тебя испортить

Грудные мышцы простреливает огненной судорогой.

— Я тебя ненавижу! — спешу сообщить, хоть Бойко и плевать на это.

Небо над нами прорезает кривой и трескучей вспышкой света. И я замираю за секунду до того, как воздух пробивает жуткий грохот грома. Кто-то свыше словно намеренно усиливает мои слова. Только я сама до ужаса боюсь грозы. Тем более, когда нахожусь далеко от укрытия.

— Испугалась, ракушка, м?

Мало того, что меня безостановочно колотит мелкой выразительной дрожью, Кирилл, конечно же, чувствует, когда я вздрагиваю от звуков грома.

— Бойко, Чарушин, Фильфиневич, Георгиев, Шатохин! Я знаю, что это вы, — врывается в затянувшуюся тишину приглушенный голос профессора Курочкина. Краем глаза вижу, как ходит ходуном палатка, в которой он спал. Но выйти Виктор Степанович не может. Эти дикари, должно быть, сделали что-то с замком. — Одумайтесь! Одумайтесь, не создавайте себе проблемы. Не усугубляйте своего и без того шаткого положения. Вы поступаете очень опрометчиво…

Никто не собирается реагировать на его увещевания.

По крайней мере, не так, как рассчитывает профессор. Парни переглядываются и бессовестно ржут.

— Что вам от нас надо?

— А вот это правильный вопрос, Центурион. Сейчас мы снимем небольшой фильм и уедем, — вкрадчиво проговаривает Бойко. Только после этих слов замечаю, что Фильфиневич снимает все происходящее на телефон. — Ты в главной роли.

Конечно же, после этих слов меня снова бросает в жар. Я задыхаюсь. Новый вдох попросту не способна сделать. Кирилл это улавливает.

И продолжает в своей обыкновенной, иронично-придурковатой манере:

— Дыши, Вареник. Еще один обморок нам ни к чему.

— Я тебя ненавижу, — повторяю единственное, на что у меня хватает сил.

— Это хорошо, — заключает братец и вдруг отпускает меня.

Отпускает, чтобы водрузить мне на голову шлем с поперечным перьевым гребнем. Это я уже вижу в его глазах. Он смотрит на меня… Не понимаю, за что он меня так ненавидит? Не понимаю, зачем смотреть так долго и так пристально на того, кого ты на дух не выносишь?

Поджимая дрожащие губы, решительно отражаю этот взгляд.

Стискиваю кулаки, пока ногти не врезаются в кожу. Громко и бурно дышу. Но шлем этот сбросить не пытаюсь. В голове, будто вспышка, мелькает догадка.

— Значит… Ты преодолел почти девяносто километров, чтобы по-быстрому сделать мне гадость?

Очередной грохот грома принимаю отстраненно. Вздрагиваю, ощущая первые тяжелые капли. Они быстро просачиваются сквозь фланелевую пижаму и жалят мое тело холодом.