Горя какими-то эмоциями, ломится напролом.
– Ты меня… М-м-м… Да?
– Заткнись!
– Скажи это слово!
– Не понимаю, о чем ты!
– Центурион…
– У меня имя есть!
Злюсь, но когда он его произносит…
– Варя…
Вздрагиваю и покрываюсь мурашками.
– Молчи! – прошу с очевидным отчаянием. А потом и вовсе прибегаю к уловке, которой никогда в жизни не пользовалась: – Плохо себя чувствую… Очень плохо… Пусти!
Кир резко отступает. Соскакиваю со стула, как только освобождает пространство, и несусь в ванную.
– Что болит? – не отстает, но звучит совсем иначе.
Ужас, как стыдно, что заставляю его волноваться. Однако тормознуть уже не могу.
«…хитрый манипулятор…»
Неужели он прав?
– Любомирова? – не дает закрыть дверь. Полосует взглядом, когда я свой поднимаю. – Что тебя беспокоит?
– Я просто устала, – сдаваясь, выдаю полуправду. – Почти четыре утра…
– Ночи.
– Это как посмотреть…
– Давай смотреть, – пауза, будто он привычный мат в кои-то веки опускает, – под одним углом.
Не знаю, требование это или просьба… Я больше не способна к анализу.
Поэтому молчу.
– Делай, – снова прерывается. Слова, что ли, подбирает… – Делай свои дела и приходи жрать. То есть, бл… Я хотел сказать, ужинать.
– Завтракать, – спорю, но смеюсь.
Бойка отзывается. Впервые с того кошмарного вечера мне улыбается. Как же это опасно! Я ведь в него снова и снова… То самое слово, которое он пытался штурмом вырвать – миллион раз.
– Окей, приходи завтракать, Центурион… Кхм… Любомирова… Э-э… Варя…
Глава 26
Разве ты не видишь?
Не видишь, блядь, как разложила меня?
Носил на себе ее кровь так долго, как только мог.
Маньяк, да. Похрен. Я, воу-воу, торчу от нее. От всего этого дня на горючем кайфе. Напомню, я готов даже умереть сегодня! Лыба рожу мнет в душе, пока вытираюсь, смотрюсь в зеркало, бреюсь – для Любомировой стараюсь.
Она моя! Она моя… меджик килл-килл лав[1]. Моя. Моя же! Моя.
Она ждет. Знаю, что ждет. Но когда на выходе из ванной нахожу ее взглядом, заламывает за грудиной. Улыбаться больше не могу, такие сильные чувства сворачивают душу.
Даже курить перед сном не хочу. Ноги к ней несут. Варя смущается. Едва дохожу до кровати, без оповещения тянется к настольной лампе и гасит свет. Только внутри меня никогда не потухнет. Горит на максималках – успел заметить под приподнявшейся футболкой голые бедра.
Скользнув по прохладной простыне, жадно тащу ее на себя, прижимаю к груди, как мелкий пиздюк – родненькую игрушку, и выдыхаю в шею всю свою неизрасходованную одержимость.
