Ход Роджера Мургатройда

Энергично шагая, чтобы согреваться, елико возможно, но не настолько энергично, чтобы Тобермори потерялся позади – прогуливая вместе с собакой собственные воспоминания и, быть может, даже, используя собаку, чтобы прогуливать эти воспоминания незаметно, – полковник выглядел странно уязвимым, вырисовываясь силуэтом на фоне белых теней этого бесприютного лунного пейзажа.

Довольно часто он на секунду останавливался и проверял палкой снег впереди себя, чтобы случайно не опустить ногу в одну из тех маленьких, но коварных ямок, которые, как ему было известно, усеивали пустоши, словно оспины.

Ведь пустоши он знал, как собственные ладони. И каждый шаг сопровождался машинально, почти автоматически – так, будто сам он этого не сознавал, как землекоп, насвистывающий за работой, – ласковым окликом, адресованным Тобермори.

«Давай, давай, Тобер!» – восклицал он, не трудясь даже повернуть голову, и «Э-эй, мальчик!», и «Правильно, держись за мной!», и «Да-да, ты старый храбрый барбос, что есть, то есть».

А поскольку, видимо, никто больше из обитателей Дортмура, будь то люди или животные, не посмел высунуть нос наружу в такой непривычный Второй День Рождества, зигзаги, зримо отпечатанные его шагами, так зримо выделялись на в остальном девственно нетронутой пелене, что вы могли бы абсолютно буквально идти по его стопам.

После примерно пятнадцати минут этой прогулки, когда Ффолкс-Мэнор остался далеко позади – хотя светящиеся окна все еще были видны, но стали настолько маленькими, анонимными и немерцающими, что их никак уже нельзя было назвать теплыми, – вот тогда Тобермори словно бы начал немного тревожиться.

Не то чтобы он перестал трусить за симпатичным человеком, который, как видимо, он понял, был дублером его настоящего хозяина, однако время от времени, болезненно напрягая закостенелые мышцы шеи, он поворачивал голову и оглядывался на уже пройденные ими места. Впрочем, он ни разу не залаял и даже не заворчал, так что полковник, чье дыхание было видимым, как сигарный дым, оставался в неведении о нарастающем беспокойстве пса.

Затем, столь же неожиданно, как и кратко, белесое, подернутое дымкой солнце возникло над низкой грядой туч, смягчив суровость окружающего пейзажа. Именно в этот момент Тобер снова поглядел назад – и на этот раз залаял. На расстоянии его лай смахивал на откашливание астматического старикашки, но этого оказалось достаточно, чтобы полковник резко остановился.