Хорошая девочка

Подозреваю, что Оксана когда-то попала к нам так же – пришла на запах мяса и семейной доброты.

– У меня всегда проблемы, я же начальник, – спокойно отвечает Андрей Григорьевич и ерошит волосы, а я отворачиваюсь от него и смотрю на реку в таком недоумении, будто во всем виновата она.

Аполлонов замечает и усмехается. Обреченно как-то.

– Не так представляли себе мою работу?

– Ну-у… не совсем так. Просто я смотрела на своих родителей и думала, что работать – сплошное удовольствие. Что это круто… ну, быть творческим, талантливым, чувствовать себя частью дружной команды и творить, творить… Это же дело всей жизни! Я… я в журнале одну статью про вас видела.

Случайно попался в тату-салоне, не то чтобы специально читала, и я… Ну, я там не работаю, но была и… Ладно, молчу, – качаю головой, мысли путаются. – Простите, я вообще неболтливая, но вот иногда… Все, молчу.

– Команда – это хорошо, – подхватывает Аполлонов. – Но вот Лера завтра не выйдет, у нее ребенок заболел. Сказала, будет работать из дома, но я знаю, что не будет.

А на прошлой неделе двое ушли в другое бюро. Для них это правильное решение, но мне нужно срочно искать новых специалистов и вводить их в курс дела. Программист наш работает на фрилансе, на Бали. Другой часовой пояс, не стыкуемся по графику, быстро реагировать на наши запросы у него не выходит, потому что часто, когда я отправляю ему задачи, он уже спит. Спасибо, если через неделю обновит сайт. Нашли бы нового, но этот, во-первых, гений, а во-вторых, там в его кодах черт ногу сломит. И это лишь верхушка айсберга.

– А если быть просто… архитектором? – тихо спрашиваю я, глядя на профиль Аполлонова, который устало смотрит прямо перед собой, и неожиданно замечаю темные круги под глазами и тонкие морщинки в уголках. Это становится для меня самым настоящим открытием. – Просто… работать?

– Попробуйте, – пожимает он плечами, поворачивает ко мне голову и смотрит прямо в глаза. От величины его авторитета я будто превращаюсь в песчинку. – Но вы точно захотите большего. И тогда появится ответственность.

А с ней и головная боль.

Андрей Григорьевич тушит сигарету о скамью и отправляет окурок вслед за предыдущим. Я чуть подаюсь вперед, подбираю в голове слова сожаления или поддержки, сама не знаю. Больше всего мне хочется встряхнуть его, чтобы он снова распрямил плечи и стал таким, каким я привыкла его видеть, – уверенным, собранным, примером для подражания. Вот только язык не поворачивается что-то подобное сказать."

"Я ничего не понимаю.