Иван двигает ко мне тарелку с пирожными, сам берёт свою чашку с кофе и обходит стол. Садится в соседнее кресло, кладёт руку мне на шею сзади и слегка сдавливает.
— Ты не любовница, Милана. Ты моя женщина. Быть моей — значит быть моей во всём. И телом, и душой. Тебе не нужно задумываться о том, кем я тебя вижу. Ты член моей семьи. Этого достаточно. Ешь пирожные.
* * *— Папа сегодня снова не придёт?
Откладываю книжку со сказками, пожимаю плечами.
— Не знаю, бельчонок. Папа сейчас очень занят.
Честно говоря, мне и самой интересно, чем таким занимается по ночам дяденька Бекет, что даже забыл о дочери. Уже не говорю о себе… Хотя чего это не говорю? Обо мне он так-то тоже забыл.
— Тогда дождись его и передай подарок, — показывает большую ярко-зелёную бабочку, вырезанную из цветной бумаги. Немного неровно, с зазубринами, но я знаю, что она старалась. Бедная малышка не знает, как угодить отцу, лишь бы он уделил ей немного своего драгоценного времени. Иногда я задумываюсь о том, как же одиноко бедной крошке и не могу понять, зачем её отцу целый город, если нет времени на одну маленькую девочку.
Которая, кстати говоря, в случае чего не выберет себе другого папку, а будет любить того, который есть. Вот такого, какой есть, со всеми минусами и недостатками.
— Ух-ты, какая… Это ты когда успела? Я обязательно передам. Спи, — целую её в лобик и с удовольствием втягиваю в себя детский запах. — Люблю тебя.
— И я тебя люблю, мамочка.
От её слов уже знакомо щемит в груди, а потому я спешу выйти из комнаты, чтобы не зареветь белугой.
Иван возвращается уже под утро, я вскидываюсь ото сна. В руке зажата бабочка, быстро расправляю чуть смятые крылышки.
— Лежи, — он садится рядом, склоняется и целует. Мягко так, еле ощутимо. Ловит своими губами мои, слегка прикусывает, оттягивает нижнюю. — Сладкая, сонная Милка, — стаскивает одеяло вниз, скользит сухой, чуть шершавой ладонью по бедру. — И голенькая.
— Где ты был? — от него пахнет дымом и алкоголем.
Не пьян, но явно подустал.
— Пришлось уехать на север города. Дела были."
"— Какие дела? Шашлыки? — знаю, что смахиваю на ревнивую, ворчливую женушку, но мне не только за себя обидно. В конце концов, это несправедливо.
— Скорее пожары, — выдыхает устало, расстёгивает рубашку.
— Пожары? Опять бунт? — не то чтобы я сомневалась в непоколебимом авторитете дяденьки Бекета, но всё-таки настораживает.
