Бекет тут же откинулся на спинку кресла, обретая прежнее спокойствие. — Свободен.
Но Костя не шелохнулся. Собравшись с духом, выровнялся.
— Я её люблю. Миланку… И вам не оставлю. Я её нашёл. Она моя.
Иван обязательно поаплодировал бы смельчаку. Если бы не хищный собственник внутри, что тут же оскалился и пошёл в атаку.
— Кость, ты прекрасно знаешь, чья она. И чей ты. И что я могу с тобой сделать — тоже знаешь. Поэтому не буди лихо. Иди домой, отоспись, напейся. А потом выкинь всю эту хуйню из головы. Любовь — это для девочек.
Ты же не ребёнок уже. И не забывай, что я слежу за тобой. Одно неверное движение, Костя, и тебя не спасут даже заслуги перед родиной.
Костя сжал кулаки, плотно стиснул челюсти. Молодой бы набросился на матёрого волка, да кишка тонка. Знает, что Бекет не пощадит. Рыкнув от бессилия, вышел, хлопнул дверью.
* * *Наблюдаю за тем, как Маринка задумчиво жуёт пирожок, и подавляю в себе желание схватить кроху обеими руками и с силой обнять. Я сама оттолкнула её, намеренно. Но от этого стало только хуже.
Настолько, что хочется плакать.
А вот Маринка держится. Упрямая, с характером. Бекетовская дочь. Она достойна своего отца. Чего не скажешь обо мне. Ни родителей, ни характера, ни мозгов.
— Ну что ты, маленькая? Поела, ангелочек? — внезапно на кухне появилась Людочка и, будто ненамеренно толкнув меня в спину, пролетела к столу. — Моя ты сладкая конфетка, моя малюсенькая крошечка! — принялась вытирать девочке щёки, а та поморщилась и отвернулась. Дети чувствуют фальшь и ложь.
И Маринка не исключение. Даже мне стало неприятно от приторного сюсюканья.
Малышка сползла со стула подошла ко мне.
— Пойдём, — зла на меня. Взгляд требовательный и строгий. Надо же… Никогда бы не подумала, что маленькие дети могут обижаться дольше десяти минут. Оказывается, могут. Ещё как.
— Пойдём.
— Это из-за тебя Нину Степановну уволили? — внимание Людочки переходит ко мне. — Нажаловалась, да? Думаешь, это надолго? Ты и он? — от этой девицы прямо несёт ненавистью, и на меня накатывает тошнота.
Где-то в грудной клетке становится больно от гнева, что начинает шевелиться, словно мерзкая, скользкая гадюка.
— Сколько бы ни продлилось, в любом случае это время покажется тебе вечностью. Потому что у тебя не было и дня с ним. И вряд ли будет, — отвечаю, особо не задумываясь. Просто хочу уесть её поострее. Чтобы впредь не липла ко мне, ни она, ни её подружки.
Галина всегда сдержана, немного скупа на эмоции. Но в этот раз не удержалась даже она, хмыкнула.
