Он склонился к моей безжизненно повисшей руке, и я вспомнила, что во дворе полно народа, все смотрят на нас.
— Пойдем, — не стала настаивать я. — Сейчас затопим баню, поешь, отдохнешь…
— Не нужно. Я не голоден и не устал.
Вот только выглядит так, будто не спал всю неделю пути от столицы до моего дома. Да что происходит, в конце концов?
— Пойдем в твой кабинет и вели, чтобы нам не мешали.
Я едва удержалась, чтобы не встать столбом посреди коридора и, вцепившись в локоть Виктора, потребовать объяснить, какая муха его укусила.
Муж пропустил меня вперед, закрыл за собой дверь так медленно, будто боялся шарахнуть ею со всей дури.
— Я получил привилегию на постройку завода для добычи сахара из свеклы, — ничего не выражающим тоном произнес он. — А вот это твое.
Он поставил на стол сундучок, достал пачку документов.
— Что это?
Виктор пододвинул бумаги ко мне.
— Привилегия на способы заготовки мяса и других продуктов, позволяющие хранить их без порчи много месяцев.
— Спасибо.
Надо бы радоваться, но радоваться не получалось. Слишком уж контрастировал смысл его слов с тоном голоса.
— Ты не рад. — Это был не вопрос, а утверждение.
Муж криво улыбнулся. Положил поверх документов еще один. Я узнала его почерк, но разобрать буквы смогла: они прыгали перед глазами.
— Дарственная на земли. Мое проигранное пари, которое мы так и не заключили.
— Я не…
— Не беспокойся, — перебил меня Виктор. — Заверил один из известнейших нотариев Рутении.
Я сам не сумею оспорить дарственную, если вдруг захочу. Единственное ограничение — пять лет ты не сможешь продать эти земли.
Я отшвырнула лист бумаги, топнула ногой.
— Да объяснишь ты мне, наконец, что происходит?!
— После того, как ты объяснишь мне, как это оказалось у Гольдберга.
На стол с глухим стуком опустилась плоская шкатулка. Я узнала ее еще до того, как Виктор открыл крышку и на бархате засверкали драгоценности.
Я дернулась в сторону кухни, но остановилась, не сделав и шага.
Смысла переворачивать картошку, очевидно, не было. А Виктор с каменным лицом поставил на стол и раскрыл еще одну шкатулку. Жемчуг и кораллы. Диадема, ожерелье, серьги, парные браслеты. Потом еще и еще.
— Откуда? — только и смогла выдавить я. Тяжело оперлась на столешницу — ноги подкашивались.
— Я же сказал — от Гольдберга.
— Кто. Такой. Гольдберг?
Я начала понимать Настеньку, запустившую в мужа цветочным горшком.
