Руки тряслись от злости, но все же не подвели — со второго удара чурка развалилась пополам, оставалось только отрубать полешки с краев, чем я и занялась. Деревяшки отлетали с сухим стуком, а я все рубила и рубила. С каждым ударом топора, с каждым выдохом, больше похожим на вскрик, с каждой каплей пота из меня словно выходила злость, а в голове билась только одна мысль: подольше бы чурки не заканчивались, иначе я стану вдовой, не дожив до развода.
Я распрямилась, расправившись с очередным кругляшом. На плечо легла ладонь.
Я развернулась.
— Пойдем домой, касаточка. — Марья забрала у меня из рук колун, прислонила его к колоде. Накинула мне на плечи шубу. Повторила: — Пойдем домой. Уехал он.
Я кивнула. На смену бешенству пришло опустошение. Только одна мысль в голове билась: «Уехал».
Как будто я сама не велела ему проваливать!
Как будто мне не все равно!
— Пойдем, — в третий раз сказала нянька, приобняв, повела меня за собой. — Дуня уж и полы помыла по всему дому.
— Ключевой водой? — хихикнула я.
— Колодезной. Больно далеко до ключа бежать, но если хочешь…
— Не хочу. Много чести ради него трудиться.
И переживать из-за него — много чести.
Точно маленькую, не отпуская, Марья довела меня до дома, заставила скинуть промокшие тапочки и влезть в валенки. Усадила за стол, всунув в руки кружку чая.
— С медом, как ты любишь.
Вообще-то я люблю несладкий, но нянька искренне хотела меня порадовать, и я не стала спорить.
Марья села напротив, подперев щеку рукой.
— Скажи мне как на духу, касаточка… только не серчай.
С тем… зайцем или как там его было что? Али напраслину он на тебя возвел?
Я заглянула ей в глаза.
— Не помню. Чем хочешь клянусь, не помню. Но разве так ты меня воспитывала, чтобы от законного мужа гулять?
— Твоя правда, не так я тебя воспитывала, — вздохнула нянька. — Вот и я думаю: Настенька моя не ангел, само собой. Рано матушка твоя померла, не успела дорастить, а батюшка сам всю жизнь как ребенок был. Но все же не станет она грешить, даром что от такого аспида и загулять не грешно.
Я отхлебнула приторно-сладкий чай, не зная, что ответить, но Марья и не ждала моего ответа.
— Не грусти, милая. Перемелется — мука будет. Не стоит этот аспид твоих слез.
— И не собираюсь, — фыркнула я. Ни один мужик в мире не стоит того, чтобы по нему слезы лить.
Я залпом допила чай.
— Пойдем, стирки полно.
— Дуняша постирает. И твое, и аспида."
"— Он что, так и уехал полуголый? — оторопела я.
