Потом уксусом же залей и в воде замочи, да не в медном тазу, а в деревянном корыте. Пока отмокает, моим тоже займись, пожалуйста, я сейчас приду и помогу тебе.
С этими словами я стянула рубаху и отдала ей. Дуня, пролепетав, что и без барыни сама управится, исчезла. Я, глядя в медный таз, начала оттирать пятна с лица.
Марья взяла еще одно полотенце, тоже макнула в уксус.
— Дай-ка помогу тебе: вся спина синяя. Как только угораздило, да еще и обоих.
— Мотя ведро с дерева снес, — сказала я, проигнорировав вторую часть вопроса.
К слову, что нашло на сообразительного кота? Неужели его просто настолько перепугал мой визг? Ни в жизнь не поверю!
Точно услышав, что я думаю о нем, Мотя протиснулся в дверь, начал тереться о мои ноги. Я подняла его под мышки, кот повис мохнатой сарделькой. Заглянула в янтарные глаза.
— Ну, и что это было?
Мотя сделал умильную морду и заурчал.
— Зараза ты шерстяная! — с чувством сказала я.
Кот заурчал еще громче. Я рассмеялась и, усадив его на согнутую руку, погладила.
Он немного потерпел мою ласку, потом чихнул — правду говоря, уксус уже провонял всю кухню — и, спрыгнув, вальяжно направился к двери в прачечную. Оглянулся — дескать, чего ленишься, хозяйка, открывай дверь. Пришлось открыть. Мотя просочился в нее и убежал к людской. Все время, когда он не бродил со мной по поместью или не спал в моей кровати, он дремал на Петре. И то сказать — на человеке-то теплее и мягче, чем на лавке. Петр не возражал, говорил, все веселее, чем одному лежать да в потолок смотреть.
«А этот кот так смотрит, будто все понимает, только не говорит».
Синие пятна, как я и предполагала, оттерлись не до конца, но ничего страшного. На лице почти незаметно, будто жилка просвечивает, а на холку мою смотреть некому. Долго намываться я не стала: протопится баня, ближе к вечеру и отмоюсь, и отпарюсь как следует.
А пока она топится, стиркой займусь, раз уж обещала Дуне помочь. Хорошо, что обе куртки — и моя, и Виктора — оказались суконными, на стеганой подкладке, а не на меху.
Получалось у Дуни куда быстрее и ловчее, чем у меня. Пока я отмывалась да оттирала тряпкой купорос со своей одежды, Дуня успела расправиться с вещичками Виктора, притащила откуда-то мои ношеные сорочки и нижние юбки, настругав мыла, поставила их кипятиться и взялась за мужские порты с рубахой.
— Это Петруши, — смутилась она под моим любопытным взглядом. — Он сам-то не может сейчас.
