Не позволю! Не дам!
— Попробуем вместе… — протянула она руку Фаури, сама не зная, что собирается делать в следующее мгновение.
Рысь, не выпуская из левой руки локоть циркачки, правую с трудом протянула Волчице. Пальцы их сплелись — и сразу исчезла гнетущая тяжесть, растаяла пелена перед глазами. Кровь запела в ушах злую боевую песню. Чародейки почувствовали, что вокруг них скользит поток, незримый и невидимый для других.
— Я как рыбка в ручье… — выдохнула Фаури.
— Попробуй повернуть русло, — сквозь зубы произнесла Арлина.
И Фаури сразу поняла, что та имела в виду. Все было просто, как дыхание.
Туманные щупальца задрожали, бросили мертвого жреца в алом, оставили слепого, у ног которого уже свивалась темная петля. Демон почуял врага, прекратил развлечение и приготовился к бою.
Меж колоннами скользили все новые и новые полосы тумана. Одна из них — широкая, почти черная — выволокла на свет и небрежно отшвырнула труп со сломанной спиной. Никто в этот миг не взглянул в лицо мертвеца, никто не встретил остекленевший взгляд принца Нуренаджи…"
"Чародейки, не сговариваясь, сузили окружающий их поток силы, клином ударили в скопище копошащихся щупалец.
Беззвучный вопль стегнул, как кнутом, но не испугал женщин, лишь прибавил отчаянной дерзости. Рысь и Волчица переглянулись — и дружно, общим усилием воли нанесли удар, в клочья разорвавший темный клубок.
Какой ураган взметнулся над светлыми плитами! Обрывки щупалец, зажившие самостоятельной жизнью, закружились, сливаясь в темную пелену, отгораживая своих противниц от всего мира.
Кокон, который сплели вокруг трех женщин черные злобные змеи, был непроницаем для силы. Она обратилась вспять и обрушилась на самих чародеек.
Вот это было страшным испытанием! Фаури ахнула и упала бы на колени, но ее, как в Кровавой крепости, поддержала Ингила. Арлина, до крови прикусив губу, гневно искала «прореху» в душащей их завесе.
Женщины не видели, как вокруг храма падали, простирались на земле люди, не выдерживая веса собственного тела.
Гнетущая, свинцовая, мертвая тяжесть расползалась все дальше и дальше от площади.
Отстраненно, словно не о себе, Арлина вспомнила, как с крепостной стены слушала песню окрестных скал. У всего на свете есть свой голос. А у этого черного давящего кокона?
Преодолевая слабость и слепящее отчаяние, она вслушалась…
Да, песня была — глухая, гнетущая, тяжко пульсирующая, как кровь в жилах больного. От нее леденело сердце, она порабощала душу и мозг.
