Зал Совета, пугающе прекрасный, освещали лучи утреннего солнца, лившиеся сквозь окна в высоком куполе потолка. Это место чем-то напоминало Саймону римский Пантеон, только чувствовалось, что Зал Совета куда древнее римских зданий. Он словно существовал извечно.
Студенты Академии, собравшиеся внутри, разбились на маленькие группки. Все ужасно нервничали, и ни у кого не оставалось сил ни на что, кроме вежливых разговоров о погоде (которая, как всегда в Идрисе, была просто прекрасной.) Стоило Саймону появиться в дверях, Марисоль разулыбалась и резко кивнула, словно говоря: «А в тебе я и не сомневалась… почти».
Саймон с Джорджем пришли последними. Почти сразу после их появления всем предложили занять свои места. Семеро простецов выстроились в алфавитном порядке перед специальным возвышением. Их должно было быть десять, но, видимо, Сунил оказался не единственным, кто в последний момент передумал. Кроме него, ночью куда-то исчезли Лейлана Джей, очень высокая и очень бледная девушка из Мемфиса, и Борис Кашков, румяный парень со здоровенными мускулами, родом из Восточной Европы.
О них никто не говорил – ни преподаватели, ни студенты. Словно их никогда и не было на свете, подумал Саймон – и представил, как Сунил, Лейлана и Борис живут где-то там, в мире людей, зная о Сумеречном мире, зная о том зле, которое угрожает всем, – и не имея ни воли, ни возможности ему противостоять.
«Бороться со злом в этом мире можно по-разному». То были мысли не только самого Саймона – в голове звучал и голос Клэри, и Изабель, и его матери.
«Не стоит этого делать только из-за того, что ты считаешь это своим долгом. Сделай это потому, что сам этого хочешь».
И только если ты действительно хочешь."
"Студенты Академии Сумеречных охотников – Саймон больше не воспринимал их как «элиту», точно так же как и не считал себя и остальных простецов «отстоем», – заняли первые два ряда стульев. Но двумя рядами они были только внешне; в душе все они давно стали единым телом. Единой командой. Даже Джон Картрайт гордился простецами, выстроившимися перед возвышением, – и немножко волновался за них.
Саймон заметил, что глаза его устремлены только на Марисоль. Картрайт прижал два пальца к губам, а потом приложил их к груди, и этот жест показался Саймону почти естественным (ну, или, по крайней мере, не особо противным природе). В зале не было ничьих родных – те из простецов, у кого еще оставались семьи (а таких, к сожалению, было немного), уже разорвали с ними всякие связи.
