Для Сумеречных охотников не имеет значения ничего, кроме крови.
В памяти внезапно всплыли слова, которые Саймон то и дело слышал в прошлом – от тех, кого любил сейчас, но не любил тогда. Простец, простец, простец. А позже – вампир. Нежить.
А еще он вспомнил, что первой тюрьмой, в которую он угодил, была темница Сумеречных охотников.
Больше всего Саймон жалел сейчас, что не может уверить Марка Блэкторна в том, что хоть что-то из сказанного им – неправда. Потому что все это было правдой.
– Мне очень жаль, – выдавил он.
Он и вправду жалел – о том, что не может ничего больше сделать. В Академии он считал себя голосом разума и даже не понимал, каким он стал невежественным и самодовольным, как легко пропускал мимо ушей насмешки друзей над теми, кто теперь уже был не такой, как он сам.
Хотел бы он сейчас высказать хоть что-то из этого Марку Блэкторну! Но едва ли Марку было до этого дело.
– Если это правда, расскажи, – попросил Блэкторн. – Как там Тай? Он ведь непохож на других, а Конклав ненавидит все, что необычно.
Они захотят его наказать – просто за то, какой он. Они бы и звезды наказали за то, что те светят. Между ним и этим жестоким миром должен был стоять мой отец, но его больше нет… и меня тоже нет. Я бы умер ради них – если бы моя смерть принесла им хоть немного пользы. Ливви прошла бы ради Тая по раскаленным углям и шипящим змеям, но она тоже еще маленькая. Она не сможет делать для него всё и быть всем. Хелен трудно с Тиберием? Тиберий счастлив?
– Не знаю, – беспомощно признался Саймон.
– Думаю, да.
Все, что ему было известно, – так это то, что существуют дети Блэкторнов: безликие, безымянные жертвы последней войны.
– А еще Тавви, – добавил Марк.
Он говорил, и голос его становился сильнее. Саймон заметил, что он то и дело называет братьев и сестер уменьшительными именами, а не полными, хотя потратил столько труда, чтобы не забыть, как их зовут. Видимо, здесь Марку не разрешали даже упоминать о его прежней смертной жизни или о родственниках-нефилимах. Саймон не хотел даже думать о том, что Дикая Охота сделает с Марком, если узнает, что тот нарушил запрет.
– Он совсем крошка, – сказал Блэкторн. – Он не вспомнит ни папу, ни м… свою мать. Он самый маленький из всех. Когда он родился, мне разрешили его подержать, и его голова помещалась у меня в ладони. Я все еще чувствую его вес, даже когда никак не могу вспомнить имя. Я взял его на руки и понял, что нужно поддерживать ему голову, – ведь он нуждался во мне, нуждался в защите и помощи.
