И киллеру за державу обидно

Видя ее тяжелейшее состояние, понимая расшатанность нервной систем, маниакальную увлеченность ненавистью по отношению к Ческису и Пылеву Олегу, нашпигованные иногда появляющейся вдруг неуверенностью в уже почти состоявшемся возмездии, эти люди прикладывали огромные усилия в укреплении доверия к следствию, к самой себе, к своим силам…

Слова Смольникова звучали в унисон остальным:

— Надежда Юрьевна, если есть вопросы, проблемы, Вы говорите!

Приезжая, подолгу разговаривая с ней, он постоянно напоминал, как долго она шла к этому дню, а дойдя, дождавшись, добившись, обязана понять, что это уже победа! Ненавязчиво, исходя из своего опыта, наставляя, как себя следует вести на суде, он видел, что может быть по-другому.

Это понимание не зароняло сомнений в успехе — зная вдову, опер осознавал: может она и потеряет сознание, испугается чего-то, может быть даже просто умрет со страха, но произойдет это уже после финиша, до которого вдова допрет по инерции.

Под конец Иван Иванович проговаривал скороговоркой, как бы отбивая самые запоминающиеся нотки саундтрека предстоящего просмотра «киноленты», давно всем известной:

— И не бояться их! Это они должны Вас бояться!

Он же ездил с ней на одну из последних встреч перед самим судом к Ванину и Рядовскому, как их коллега и ее товарищ.

Смольников привык не просто жить работой, но переживать и сопереживать пострадавшим людям, ненавидя факты, криминал, лживый, надуманный романтизм преступности, надеваемый многими задержанными. Но по-настоящему вжился он только в одно дело, вжился так, что стал считать частью своей собственной жизни, Надежду принимал за родственницу, перенимая часть ее жажды возмездия на себя. Эти мотивы заставляли звонить ей почти ежедневно с одним и тем же вопросом:

— Ну что там, бляха-муха? Держитесь? Ну осталось совсем немного потерпеть!..

Как мы помним вдова не только по праздникам, памятным дням, но и по появлявшемуся часто желанию посещала могилу мужа. Была она и за четыре дня до назначенного уже первого заседания.

День ничем не выделялся, как и настроение, просто хотелось поделиться, сказать какая она молодец, услышать слова поощрения, хотя бы почувствовать их. Почти никто не разделял ее стремлений и усилий, хотелось, чтобы душа Тимурищи была хотя бы не против.

Присев, как всегда на гранитную скамейку, разложив у портрета незабвенного мужа любимые им при жизни мелочи, всмотрелась ему в глаза, всегда пронизывающие здесь насквозь всю ее сущность.