Я – инквизитор

Мимо собачьих трупов, мимо будочки сторожа, через калитку с болтавшимся на одной петле замком, разбитым двумя пулями (будь стрелявший чуточку посмелей, пара таких пуль сидела бы в теле Ласковина), и дальше, дальше, сначала по бугристой автомобильной дороге, затем — по тропинке, мимо свалки, через небольшую рощицу, через железнодорожную насыпь (спускаясь с нее, Ласковин упал и почти минуту выбирался из засыпанной снегом канавы), через еще одну свалку, через пустырь, потом мимо какой-то стены — пока наконец не уткнулся в железную коробку автобусной остановки.

Ласковин оттолкнулся от нее и, сделав несколько неверных шагов в сторону, ударился о шест со знаком дорожного перехода. Обхватив его руками (пальцы совершенно онемели), Ласковин глядел на скупо освещенную улицу, на проспект, разделенный пополам занесенным снегом газоном, на редкие машины, возникающие слева и сбрасывающие скорость перед поворотом… Он больше не боялся машин… Сколько он шел? Полчаса? Час, два? Сколько стоял так, таращась в темноту, слегка разбавленную розовым люминесцентным светом?

Неважно.

Важно, что, когда на какое-то мгновение ясность мыслей вернулась, Андрей узнал это место. И понял, что совсем рядом, в каких-нибудь трехстах шагах, его квартира.

Будь Ласковин в здравом уме, трижды подумал бы, прежде чем решиться вернуться в оставленный дом. В дом, где, скорее всего, уже несколько дней ожидали возвращения хозяина. И не для того, чтобы спросить, где у Ласковина туалетная бумага. Но сейчас у Андрея было только два выхода: рискнуть или лечь на землю и замерзнуть.

Когда Ласковин наконец добрался до своей двери и повернул окоченевшими пальцами ключ, никто не выстрелил в него из темноты коридора.

Плечом включив свет, сдирая с себя стоящую колом одежду, Ласковин побрел в ванную, включил горячую воду и через минуту плюхнулся в долгожданное тепло. Тело его свело от боли, но эту боль можно было и потерпеть…

Проснулся Андрей в собственной постели (хотя и не помнил, как туда попал) от телефонного звонка. По привычке он протянул руку к трубке… и отдернул, сообразив: не надо! Предостерег его сам телефон.

Не его телефон! «Ну конечно, — с опозданием сообразил Ласковин. — Я же снял телефон… и он сгорел в машине». Да, так.

Ласковин сел на постели и невольно охнул от боли. Господи! Болело все, что только могло болеть! Снаружи и внутри. Ласковин рухнул обратно и, сжав зубы, перетерпел новую волну. Телефон продолжал звонить. Терпеливый, гад!

Настольные электронные часы показывали восемь пятнадцать.