Я тебя куплю

Он трясся над тобой, ограждал от той гадости, в которой его дочь с сыном чувствовали себя как рыба в воде. И я честно, благодарил его. Ровно до твоего дембеля… К сожалению, так и не понял, почему он вдруг отвернулся от тебя, бросил и уехал.

— Я согрешил, дядя, — лепечу виновато. — Сильно согрешил. Руки в крови врагов замарал. Он не простил.

— Ты не держи на него обиды, — просит он меня. — Он старался стать лучше через тебя. И правда многого добился. А не простил он себя. Не тебя. Это как в истории с Захиром.

Его слабаком называл, а сам им был. Тут так же. Сказал, что тебя не прощает, а сам себя не смог простить. Что-то совершил, не туда свернул, на эмоциях сделал…

Верно! Застукав нас с Адель, все наши жизни вверх дном перевернул.

Я закрываю глаза, выдыхая. Знаю, как дядя недолюбливает Чеховского. Ни за что не стал бы на его сторону вставать. Только если не уверен в чем-то.

— Прости ты его. Если он что-то сказал, то не со зла. Ты давно вычерпал зло из его сердца, согрел его душу.

Не бери еще один грех на душу, не проклинай отца.

— Но она… моя девочка…

— А ты что, не мужчина? Не способен доказать ей свои чувства и намерения? Не припомню, чтобы Камиля Асманова кто-то трусом и тряпкой назвал. Полгорода в кулаке держишь, а сейчас чего расхныкался? — Дядя поднимает ствол, вручает мне и говорит: — Делай выбор, сынок, и добивайся того, чего хочешь. Кровь у тебя горячая. Сил много. Борись. Верни свою женщину. Завоюй еще раз.

Все рассказываю Варьке. До капли себя выжимаю.

Реву, пью щедро подливаемое ею вино и все выкладываю, начиная со Дня рождения Чеховского и заканчивая этим самым моментом. Она не перебивает, вникает в каждое слово, то гладит меня по руке, то обнимает, то волосы пальцами расчесывает. Кому еще выплакаться, как не ей? Маме о таком не расскажешь.

— А бандит-то твой — шалун, — посмеивается она, подытожив мой сотканный из досады и отчаяния рассказ.

Хлопаю мокрыми ресницами, глядя на нее в замешательстве. Она что, не въезжает, как это мерзко?

— Прости, — уже без улыбки добавляет Варька, подлив нам еще вина и придвинув мне цитрусовую нарезку.

Цитрусовую, елки!

Я опять скулю, уткнувшись во влажное от слез полотенце.

— Аська, ну ты чего? — Она прижимает меня к себе. — Ты по Олегу так же убивалась?

— Не было возможности оплакать наш с ним роман.

— Не было возможности или желания? — хитро уточняет подруга. — Ох, Аська, ты никогда спичкой не горела рядом с тем гаденышем.